Здесь нет традиционных разрезов избы, и склонившегося над прялкой манекена. Но мы вдруг видим себя в той старой Ветке, население которой дважды изгонялось правительством за приверженность к дониконианской вере, отсюда ушли на Алтай сорок тысяч старообрядцев. Здесь воедино слились язычество и православие, нестяжательство и более позднее толстовство, на этой земле рождалась народная тоска по Беловодью.

Мало что знаем мы о движении раскольничества, нам в школах говорят о Лютере и Кальвине, крестьянских войнах в Западной Европе, мятеже гуситов больше, чем о протопопе Аввакуме и его соратниках. А ведь именно в старообрядческом купечестве возникли первые буржуазные отношения, именно ликвидация правительством сторонников раскола, драконовские меры против них Петра и последующих царей помешали России пойти собственным путем развития. Раскол привел Русь к западному искусству, которому, как ни верти, а мы рабски пытались подражать. Пытаемся делать это и сейчас, реанимируя авангардизм, которым в Европе и Америке давно уже переболели.

Но где доказательства тому, что раскол и отрицательное отношение к старообрядцам, гонение на них со стороны правительства подрезали нам особые, более духовные пути к прогрессу?

Они сохранились в Ветке, бережно сберегаемые Галиной Нечаевой и ее соратниками.

Здесь, в Ветке, воспринимают народную культуру как пространство, распростертое и во времени тоже. Вот видим мы якоря и канаты — их изготовила Ветка для Греции и Турции, она держала на себе торговые пути левобережной Украины и Белоруссии. А лики на старых иконах — земляки ветковских купцов.

Многое дали российскому духу бунтарские монастыри староверов, хотя их нещадно и сжигали, выкуривали неугодный никонианам дух вольности и свободы. Ведь наивно было бы думать, что дело только в том, как складывать пальцы, осеняя себя крестным знамением. Это внешняя сторона раскола. Распря была в области национального сознания, раскол стал предтечей разделения интеллектуальной части русского общества XIX века на одурманенных «каменных дел мастерами» неразумных западников, которых ослепили лозунги фратернитизма европейского Молоха, и славянофилов, интуитивно чувствующих необходимость собственного пути для России, которую никаким аршином не измерить…

Этого пути и боятся те, кто хотел бы уничтожить Россию и стереть ее имя со страниц мировой истории. Потому-то и слово славянофил вот уже более сотни лет служит еще одним ругательным ярлыком для любого соотечественника, проявившего так или иначе патриотические взгляды.

Но еще задолго до адмирала Шишкова, братьев Киреевых, Афанасьева, Аксакова, русских философов второй половины прошлого века, задолго до Николая Федорова и Владимира Соловьева в Ветке жили люди, которые пытались осмыслить и окружавшее их бытие, и собственное видение мира. Оно отражалось в их творчестве. Трижды поворачивалось старообрядчество к общерусскому миру, и именно здесь, в Ветке, возник устойчивый центр старообрядческого рукописания.

Личная книга боярина Федора Семеновича Урусова с его пометками. «Деяния Апостолов» с автографом царя Михаила, первого из династии Романовых. На ней же более поздняя запись другого владельца уже крестьянского рода. Представьте себе приключения этой книги!

История «Тетра Евангелия» Петра Мстиславца, отпечатанная в Вильне в 1575 году, предельна фантастична. Ее добыли в деревне, которую дотла сожгли гитлеровцы. А вот книга уцелела. Через неделю после воцарения ее в музее случился новый пожар, в том доме, где хранилась бесценная память веков. Кто или что охраняет такие реликвии?

Здесь гордятся «Поучительным Евангелием» Ивана Федорова. Первопечатник издал эту книгу в 1569 году. Их сохранилось во всем мире только семнадцать экземпляров. Один из них хранится в гомельском райцентре, поселке Ветка.

А древнерусская музыка, записанная крюками? Изумительное самодельное шитье, которому тогдашние девочки учились у вольнодумных монашек, обходивших окрестные села… Иконы в окладах, расшитых бисером, перламутром, стеклярусом, особыми пуговицами… Неистощима народная выдумка, бесконечно стремление наших предков к красоте!

Еще раз повторю: ничего подобного нигде не видел.