Но Ахрауру они убили, и, когда пала последняя корова, а ветер унес засохшие листья в желтом облаке пыли, люди покинули деревню. В машинах и грузовиках, на фатфатах и на сельских автобусах они добирались до города, и, хотя все клялись держаться вместе, семья за семьей терялась в десятимиллионном Варанаси, и Ахраура окончательно умерла.

Отец Санджева снял квартиру на верхнем этаже многоквартирного дома на Зонтичной улице и вложил все сбережения в заведение, где подавали пиво и пиццу. В городе только и нужны были пиццы да пиццы, а самосы, тидди-хопперы и расгулу здесь не ели. И еще пиво: «Кингфишер», «Годфазер» и «Бангла». Мать Санджева немного шила и давала уроки хороших манер и санскрита – она выучила язык ради молитв и обрядов. Бабушка Бхарти и младшая сестра Прийя прибирались в конторах нового сияющего Варанаси, возносившегося хромом и стеклом над облезлыми домишками Старого Каши. Санджев помогал обслуживать посетителей под рядами высоких неоновых зонтов, которые не защищали ни от дождя, ни от солнца, зато привлекали гуляк, ночной народ, бадмашей и девиц. По этим зонтам улицу и назвали Зонтичной. И здесь он впервые увидел робоваллахов.

Санджев влюбился с первого взгляда, впервые увидев, как они проходят по Зонтичной улице в своих майках, с обнаженными мужественными плечами, в браслетах Кришны, с татуировками хной, в крутых сапогах с металлическими вставками, с волосами, смазанными гелем и торчащими как иглы, словно у героев мультиков. Торговцы с Зонтичной улицы сторонились их, отступали бочком. У них была нехорошая репутация. Позже Санджеву случилось увидеть, как они перевернули прилавок торговца пакорой, чем-то не угодившего им, задразнили до слез женщину в деловом сари, которая посмела косо глянуть на них, разбили фатфат, водитель которого не пожелал везти их пьяную компанию, – но в тот первый вечер от них исходило звездное сияние, и желание Санджева находиться среди них было таким чистым, мучительным и неисполнимым, что на глаза навернулись слезы восторга. Это были солдаты, юные воины, робоваллахи. На самоуправлении оставляли только самые тяжелые и тупые машины; большими боевыми ботами, пусть и снабженными искусственным интеллектом, повелевали люди – мальчики-подростки, сочетавшие юношескую быстроту реакции и бесшабашность, усиленную боевой фармой.

– Пицца, пицца, пицца! – заорал Санджев, подбегая к ним. – Мы подаем пиццу, пиццу всех сортов, и пиво: пиво «Кингфишер», пиво «Годфазер», пиво «Бангла» – пиво на любой вкус.

Они остановились. Посмотрели. И отвернулись. Двинулись дальше, но один оглянулся. Он был высоким и очень худым от постоянного приема фармы, он был дерганым и неловким, татуировка не скрывала нечистой кожи. Санджеву он представлялся уличным богом.

– Какие у вас пиццы?

– Тикка мург в тандыре, кебаб кофта с говядиной и бараниной в томатном соусе…

– Давай попробуем твою кофту.

Санджев приволок провисающий клин выложенной мясными шариками пиццы, держа его обеими руками. Робоваллах взял кусок двумя пальцами. К его губам протянулась ниточка плавленого сыра. Парень ловко перекусил ее.

– Да, недурно. Давай четыре таких.

– У нас есть пиво «Кингфишер», пиво «Годфазер», пиво «Бангла»…

– Не перегибай.

Теперь Санджев бежал рядом с большой неторопливой машиной, которую они купили, как только возраст позволил им получить права. Санджеву никогда не казалось странным, что закон позволял им отправить боевых роботов в марш-бросок по стране, или пойти в разведку, или маршировать за тяжелыми танками, но запрещал гонять на тачках по улицам Варанаси.

– Ну, убили сегодня кого-нибудь? – кричал Санджев в открытое окно, цепляясь за ручку дверцы и проворно перебирая ногами по мостовой.