Изменить размер шрифта - +
Тогдашние люди могли заметить меня на улицах в сопровождении Гермеса или же Ганимеда; их взору представал путешественник крепкого сложения, благородно одетый, с виду лет пятидесяти, в полном расцвете лет, идущий, положив руку на плечо молодого человека. Я смотрел на прилавки, вдыхал с былым чревоугодием запах мяса и потрохов, жарящихся прямо на ветру, отвечал отеческой улыбкой на приглашения гетер с порогов домов удовольствий, но особенно медлил у подмостей скульпторов и перед прениями в общественных собраниях. Многие прохожие приветствовали меня — без уверенности в том, что мы знакомы, но с чувством, что где-то меня уже видели. Однако не осмеливались заговорить, наверняка из-за печали, читавшейся в моих глазах.

Да, я был печален. Каждое свое путешествие я видел, как мельчают ваши лучшие цивилизации; видел, как затемняется в вас непосредственность ваших отношений со Вселенной. Конечно, вы еще продолжали приносить жертвы богам, но уже не понимали по-настоящему, зачем вы это делаете. Ваши жрецы, внимательные лишь к буквальному соблюдению обрядов, теряли свое достоинство деятельных посвященных.

В Египте я был свидетелем закрытия храмов; Имхотеп-Асклепий давно предрекал это. Я наблюдал, как Греция и вся империя моего сына Александра перешла в руки Рима. Я посетил Рим и встретил там людей предприимчивых, дельных, способных на высокие добродетели, но не на истинное знание. Несмотря на процессии и жертвоприношения, связь между вами и богами распадалась.

Все это было давно предсказано оракулами; но из-за того, что событие известно, объявлено, ожидаемо, оно не становится менее болезненным, когда происходит.

Я побывал в Афинах, чтобы послушать философов, основавших свою школу под сенью Портика.

— О чем ты беспокоишься? — спрашивал меня Ганимед. — Ты же слышишь, они поют тебе хвалу и делают тебя центром своего учения.

— Мне не нравится, — отвечал я, — эта их манера обозначать меня родительным падежом от моего имени, называть меня «Диос»… от «Зевс»… Что мне делать с этой частицей? Зачем меня заставляют происходить от самого себя? Они еще знают, что говорят, но посмотри, как реагируют слушатели. Те принимают меня за некую идею. Скоро они примут меня за идола.

Гермес вмешался, стараясь меня успокоить.

— Отец, будут еще государи, которые произойдут от тебя; будут императоры, которые повелят чеканить твое изображение на золотых монетах.

— Знаю, знаю;,и будут также поэты, которые попытаются вложить слова в мои уста. Все это также предречено. И все же истинное знание надолго затемнится, люди в самих себе будут портить мои и свои труды. Идемте, дети мои, пора возвращаться.

Итак, в один из летних дней, в самом конце эры Овна, я в последний раз пересекал Фессалийскую равнину среди сжатых полей, серебристых олив и виноградников, отягощенных черными гроздьями. Я сохранил для этой последней прогулки человеческое обличье, то, в котором обитает сознание. Греки, мои дорогие греки приветствовали меня при встрече: чашкой молока, каким-нибудь плодом, поклоном.

— Куда идешь, странник? — интересовались они.

— Возвращаюсь домой.

Хотя благодаря пророчеству Прометея я и остался царем, требовалось удовлетворить Судьбы и дать вселенскому равновесию какое-нибудь возмещение. Я не был свергнут, но мне надлежало укрыться на некоторое время, сделать вид, будто меня нет.

— Отец, — .обратился ко мне Гермес, — что будет с людьми?

Мы покинули жаркую равнину; нас уже окружали зеленой прохладой густые леса, где со всех сторон журчали и искрились ручьи. Мы поднялись над зоной лесов и оказались среди луговых цветов, чья яркость оживлена холодом вечной и трудной весны: карликовых чертополохов с глубоким фиолетовым цветом, золотых лютиков, душицы, маргариток.

Быстрый переход
Мы в Instagram