— Вам нужно купить слон, — сказала она.

— Нет, нет, я просто смотрю.

— Смотреть можно бесплатно.

— Да, да, — буркнул я.

А может быть, ни одна из этих фраз так и не прозвучала. А может быть, платье на ней было черное. Ничего не помню. Не могу восстановить в памяти даже ее лицо в тот первый день. Знаю только, что заезжал в магазинчик и наверняка ее видел, ведь, оказавшись там в следующий раз, почувствовал, что она мне смутно знакома. Она же узнала меня моментально, улыбнулась, спросила, как я поживаю.

Между этими двумя встречами миновало почти два года. Я отвез пациента в другую больницу, в хорошую, а на обратном пути обратил внимание на вывеску, прикрученную к придорожному дереву. Что-то разбередило мне душу — беззащитно-корявый почерк, чудовищные ошибки? — и я затормозил.

И тут — ее лицо, широкая улыбка:

— Как вы сегодня? Вам не грустно?

— Не грустно?

— В прошлый раз вам очень грустно.

Темно-синее ситцевое платье, настолько вытертое, что кое-где просвечивает голое тело. Запястья и щиколотки унизаны тяжелыми бусами.

— Как вас зовут?

— Я Мария.

— Нет, как ваше настоящее имя? Ваше африканское имя?

На ее лицо словно бы опустилось забрало. Она отвела глаза.

— Мария, — повторила она. — Мария.

Я прекратил расспросы. Имя ей не шло, не умещалось у нее на языке, но мне понравилось, с какой суровой решительностью она воздвигла между нами эту преграду. Внезапно мне показалось, что в этой женщине есть загадка.

Около двух часов я просидел в углу, на ящике, разговаривая с ней. На беседу это походило мало: вопросы задавал я, она же отвечала. «Кто вы?», «Откуда вы родом?», «Сколько вам лет?»… Я хотел узнать о ней все.

Здесь она работает три года. Эта тесная хибарка для нее — и кухня, и спальня, и ванная. Когда я спросил, где же ее пожитки, она указала на потрепанный чемодан, задвинутый под стеллаж. Показала мне свою постель: драное одеяло, аккуратно свернутое вчетверо. Ржавое ведро в углу — вот ее ванная. Она пояснила, что воду носит из деревни. Оттуда же ей доставляют еду.

Это ее деревня? Нет. Ее деревня далеко. Почему она здесь живет? Из-за лавки. Но почему лавка находится здесь? Так решил муж. Он выстроил эту лавку. Привез Марию и поставил за прилавок. Сам он ездит по деревням, забирает у мастеров резные фигурки и прочие сувениры и привозит сюда, а она торгует. Он живет с ней в лавке? Нет, в другом месте. Вон в той деревне? Нет, в другом месте, она точно не знает, где. Приезжает иногда, иногда. Давно ли она виделась с ним? Она показала шесть пальцев. Шесть часов, дней, недель?

Она изъяснялась, коверкая слова, призывая на помощь мимику, все время улыбаясь. Раз или два рассмеялась своим мыслям. Я не мог оторвать от нее глаз. Меня зачаровал этот язык знаков и сигналов, замысловатая каллиграфия жестов — язык, словно бы изобретенный нами, только для нас двоих. Я никогда еще не бывал в таких чудесных местах, как этот квадратик утоптанного песка, огороженный полками с деревянным зверьем. Задолго до того, как в лавке совсем стемнело, меня обуяло желание перегнуться через прилавок и погладить ее по затылку. И я это действительно проделал. Хотя и не сразу. Ощутив прикосновение, она застыла точно каменная.

— Поедем со мной, — сказал я. — Куда-нибудь.

— Куда?

— Ко мне, — заявил я, наплевав на благоразумие.

Она покачала головой, попятилась, уворачиваясь от моей руки.

— Почему нет?

— Нельзя, — сказала она.