— Но почему именно в Южную Африку? — допытывался Лоуренс.

— Перспективы, — сказал Хорхе.

— Очень точно. Перспективы. Шанс что-то изменить собственными силами. Я думаю, в наше время на планете не так много мест, где это возможно.

— Да, да, — торжественно вторил Хорхе.

— Лучше платят, — сказала Клаудия. — Хороший дом.

— Ну, э-э… и это тоже. Но я имею в виду совсем другое.

— Что вы имеете в виду?

— Я считаю, что это только начало. Начало нашей страны. Прежняя история не в счет. Все начинается сегодня. Снизу. И потому я хочу быть здесь. Я не променяю это место ни на какую другую точку планеты — там мое присутствие или отсутствие ничего не изменит. Только здесь от меня что-то зависит.

Сантандеры были родом из Гаваны. Эти немолодые супруги прибыли сюда года два назад, когда министерство здравоохранения попыталось решить проблему острой нехватки персонала, пригласив большую группу врачей из-за границы. Хорхе был обходителен и полноват. Острый ум сочетался в нем с добродушием. Его жена была весьма привлекательная для своих лет дама с легкой склонностью к истерикам. По-английски она объяснялась еле-еле. В прошлом году у меня была интрижка с Клаудией, и после разрыва она прониклась ко мне лютой ненавистью. Комната Сантандеров находилась по соседству с моей, и в последнее время по ночам оттуда все чаще доносились громогласные перебранки на испанском. Ни для кого не было тайной, что Клаудия хочет вернуться на родину, а Хорхе предпочел бы осесть здесь. Их брак треснул.

— Наша страна, — с жаром говорил Лоуренс, — держится на таких людях, как вы. На энтузиастах. На тех, кто стремится что-то изменить.

— Да, да, — повторял Хорхе.

— Они нам сказали: «Хороший дом, хорошая машина», — вставила Клаудия. — Но нам не сказали: «И Соуэто». О-ох, Соуэто!

Судя по интонации, на этих словах Клаудия театрально содрогнулась.

— Я охотно работал бы и в Соуэто, — сказал Лоуренс. — Но здесь лучше. Здесь самая нижняя точка.

Я немного знал о том, что Сантандеры думают о Соуэто. На пике нашего романа Клаудия излила мне свое горе. Сантандеров направили в Соуэто сразу после их приезда в страну. Они сами вызвались — возможно, как и Лоуренс, стремились что-то изменить собственными силами. Но то, с чем пришлось иметь дело в приемном покое, оказалось выше их сил. Бесконечный поток больных и потерпевших. Такого разнузданного насилия Сантандеры никогда раньше не видели. Субботними вечерами в приемном покое яблоку негде упасть: изрезанные ножами, раненные из дробовиков. Изуродованные. Ослепленные «розочками» из разбитых бутылок.

— Как война, — стенала Клаудия. — Снаружи — как большая война без конца!

И это вдобавок к обычной нагрузке врача в больнице, где и так еле справлялись с заурядными травмами и болезнями. Примерно через полгода Сантандеры попросили перевести их куда угодно и оказались здесь.

В определенном смысле именно из-за Соуэто началась моя связь с Клаудией. Однажды ночью, в первый месяц работы Сантандеров здесь, к нам поступила пациентка в критическом состоянии — жертва целой толпы. Односельчане избили ее, изранили ножами и попытались сжечь заживо за то, что она была колдуньей. Было очевидно, что женщина при смерти, но все мы суетились вокруг нее как сумасшедшие, прилагая усилия для ее спасения. В конце концов она умерла. Из соседней больницы за телом приехала «скорая». После этого фиаско, в томительные часы предутреннего затишья Клаудия и я оказались в ординаторской наедине.