Когда он открыл дверь, я прикинулся спящим. Он, впрочем, вообще не обратил на меня внимания. Чемоданчик оттягивал его руку — можно подумать, что там камни. Да и сам Лоуренс выглядел так, словно таскал камни за тридевять земель. Он наткнулся в темноте на свою кровать, что-то пробурчал себе под нос, пошел в ванную. Журчание льющейся воды, плеск, хлюпанье. Шум не прекращался очень долго — вероятно, он несколько раз вымылся с головы до ног.

Я встал. Включил свет. Ночь была безветренная, душная — как-никак лето приближается. Внезапно мне стало трудно дышать. Я распахнул окно и, опершись коленями о кровать Лоуренса, ненадолго высунулся наружу, чтобы лицо овеял свежий воздух.

Потом из ванной вышел Лоуренс, совершенно голый. С его тела капала вода. Взглянув на меня, он сел на мою кровать, лицом ко мне. Долгое время мы оба не говорили ни слова. Я был в одном белье. Сторонний наблюдатель мог бы подумать, что эта сцена — двое обнаженных мужчин в неприбранной комнате — не что иное, как эпизод какой-то запутанной любовной истории. Лицо Лоуренса, хмурое, совершенно иное, чем раньше, было для меня непостижимо, как черты совершенно незнакомого человека.

Лишь впоследствии я осознал: та необычность, та неуловимая печать, которая отличала его лицо от всех прочих, исчезла бесследно.

Он спросил:

— Зачем вы это сделали?

Вопрос меня озадачил.

Я сказал:

— Но я же ничего не делал. Я все это время был здесь.

— Да, — кивнул он.

Это прозвучало как начало фразы, но продолжения так и не последовало.

И тогда разговор продолжил я.

— Если вы хотите кого-то обвинить, — сказал я, — вините самого себя. Мы все жили тут спокойно. Жизнь текла по нормальному руслу. А потом вы приехали и сморщили нос. Вам обязательно понадобилось все взбаламутить. «Нет, так не годится, надо исправить…». Вы захотели все наладить. Устроить, чтобы всем и каждому стало лучше. И что с нами теперь сталось?

— Что с нами сталось?

— Да ничего не сталось, мы ни на шаг не продвинулись. Вот только никто из нас уже не довольствуется спокойной жизнью.

— Мы не продвинулись ни на шаг? Не верю. Мне не о чем сожалеть. Стало лучше.

— Благодаря одному-единственному выезду врачей в буш?

— Ах, вот как вы думаете?

— Меня там не было. Но я и так все знаю. Чего вы добились? Ничего. Слова, слова, слова. Лекция о СПИДе. Лекция о гигиене и здоровом образе жизни. Лоуренс, черт вас подери! Эти люди нуждаются в лечении и лекарствах, но, разумеется, все это им недоступно. Вы не можете дать им ничего, кроме слов.

— Это лишь начало пути. Постепенно все изменится.

— Что изменится? Через несколько недель поликлиника опять придет к людям. За компанию с электричеством.

— Вы думаете, электричество ничего не меняет? Это потому, что вы ни дня без него не обходились!

— Я не думаю, что электричество ничего не меняет. Но тот факт, что его проведут в одну-единственную деревушку, ничего не меняет. Это символический жест. Жалкая подачка. Вроде вашего подхода к медицине, Лоуренс. Здесь еще миллионы жителей, которым никто не помогает. Вы действительно верите, будто слова и несколько ярких лампочек спасут мир?

— Сидя сложа руки, вообще ничего не изменишь!

— Нельзя изменить то, как устроен мир.

— Как это нельзя?!

Мы взирали друг на друга с изумленным отвращением.

— А о вас правильно говорят, — медленно проговорил он. — Это было горькое прозрение. Раньше я не понимал. Но теперь вижу.

— И что же обо мне говорят?

— Что вы не… что вы чужой в новом государстве.