Он сразу перешел к делу.

— Я подозреваю, что ты помогаешь не только мне, — выпалил он.

У меня не было оснований отпираться.

— О'кей, — сказал я, — предположим, ко мне приходят многие. И что с того? Или ты недоволен тем, что получал от меня?

Я вспомнил притчу Иисуса о работниках в винограднике. Роберт был одним из первых, кому я в свое время протянул руку помощи, и мы с ним заключили долгосрочный договор. Его не касалось, как я договаривался с другими работниками в винограднике.

Я усадил его в кресло и принес две бутылки пива. Потом подошел к проигрывателю.

— Шопен или Брамс? — спросил я.

Он не ответил, тяжело вздохнул несколько раз и сказал:

— Ты говорил, что, кроме меня, у тебя никого нет.

Я сделал вид, что задумался.

— Неужели я действительно так сказал?

Его широкие плечи дрогнули. Наконец он прошептал:

— Я думал, что ты работаешь только со мной, Петтер.

— Послушай, — сказал я. — Наверное, ты имеешь в виду какое-нибудь мое высказывание десяти— или двенадцатилетней давности. Не отрицаю, тогда все было иначе.

— Но я считал, что так и останется — только ты и я.

Мне уже порядком надоело его нытье. Он поздно хватился и стал жаловаться, что в самой большой литературной пирамиде нашего времени слишком много участников, ведь он сам в течение многих лет был зависим от милостивых даров Паука. Но за добро всегда платят неблагодарностью. Стоило профессору Хиггинсу научить уличную цветочницу правильно говорить по-английски, как она тут же стала претендовать на роль его единственной избранницы.

— А тебе было бы приятно знать, что с моей руки кормится добрая половина наших писателей? Ты перестал бы тогда со мной сотрудничать?

Он кивнул.

— Но ты был доволен тем, как критика оценила твой последний роман. И Венке тоже, — напомнил я ему. —Ты получил от меня сюжет на восьми страницах, и, между прочим, за смешные деньги. Вообще-то, я согласен с тем критиком, который написал, что твой язык страдает небрежностью. Попросил бы меня прочитать рукопись, ты знаешь, за это я много не беру.

Он весь напрягся.

— Кому ты еще помогал? — спросил он.

Я приложил палец к губам.

— Ты с ума сошел?

Он подозрительно посмотрел на меня. Очевидно, думал, что между нами по-прежнему существуют доверительные отношения.

— А тебе понравилось бы, если бы я рассказал Верит и Юханнесу о наших отношениях?

— Ты помогаешь Юханнесу?

— Успокойся, Роберт. По-моему, ты переутомился. Расскажи о себе. Как тебе живется?

— Скверно, — сказал он.

Выглядел он неважно. Бросалось в глаза, что за последний год он сильно поседел. Вообще он относился к тем людям, которые долго сохраняют пышную шевелюру, но вдруг начал лысеть.

— Ты говорил кому-нибудь обо мне? — спросил он.

— Конечно нет, — ответил я, и это была чистая правда. — Мне можно доверять. Я работаю на двусторонней основе. Об этом можешь не беспокоиться, во всяком случае до тех пор, пока сам будешь вести себя прилично.

Через несколько недель он снова пришел ко мне, и опять без звонка. Я разозлился. Терпеть вторжение писателей в мою личную жизнь? Ну уж нет! Звук шагов на лестнице вызывал у меня отвращение еще с тех пор, когда мальчишки приходили звать меня на улицу играть в ковбоев или индейцев. Может, у меня гости, может, я занят приятным разговором с какой-нибудь жрицей изящной словесности. Или сижу, погруженный в раздумья. Кроме того, перед любым посещением я должен был затолкать Метра в спальню. Как ни странно, он покорно с этим мирился.