– Внутрь заходить запрещено, – предупредил Пол. – Так что торчать здесь не будем.

– Глянь-ка, а я это видел.

Дюк остановился перед изображением дымящихся руин призывного пункта, с бледными бутонами кизила на фоне почерневших стен. Этот снимок стал прорывом в творчестве отца. Много лет назад именно его отобрало известное телеграфное агентство, и фотография прогремела на всю страну. «С нее все пошло, – любил говорить отец. – Она принесла мне известность».

– Отец снял, – кивнул Пол. – Не трогай ничего, лады?

Дюк хохотнул:

– Расслабься, парень. Все под контролем.

Пол зашел в темную комнату. Там было душно, в неподвижном воздухе сохли новые снимки. Пол открыл маленький холодильник, где отец хранил пленку, и достал засунутый вглубь, к задней стенке, холодный конверт из манильской бумаги. Внутри лежал другой конверт, с пачкой двадцатидолларовых купюр. Пол взял одну, подумав, добавил еще одну и сунул остальные деньги обратно.

Он бывал здесь не только с отцом, но и тайком, один. Так он и обнаружил деньги, однажды днем, когда играл тут на гитаре и злился, потому что отец обещал научить его обращаться с увеличителем, а в последнюю минуту смылся на работу. Пол в бешенстве терзал струны гитары, а когда проголодался, заглянул в холодильник – и обнаружил конверт с банкнотами, холодными, новенькими, неизвестно откуда взявшимися. В первый раз Пол взял двадцатку, потом больше. Отец вроде ничего не заметил, и Пол продолжал периодически таскать хрустящие бумажки.

Деньги и безнаказанность краж внушали Полу тревогу. То же чувство он испытывал, когда стоял рядом с отцом в темноте и снимки у них на глазах обретали жизнь. В негативе не одно фото, говорил отец, их множество. Бесконечное число вариантов, зависящих от того, кто, что и как видит. Пол впитывал каждое слово, ему становилось страшно: если все так, то ему не дано по-настоящему узнать своего отца. И все же он любил находиться здесь, в красноватом полумраке, пропитанном запахами химикалий. Любил точную последовательность действий: листы фотобумаги, выскальзывающие из-под увеличителя в проявитель, возникающие словно бы ниоткуда изображения, сигнал таймера – и почти готовая фотография, ныряющая в фиксаж. Сохнущие на прищепках, все новые и новые таинственные снимки.

Пол задержался, чтобы посмотреть на недавние работы отца. Странные извилистые формы – вроде гниющих цветов. Коралл, догадался Пол. Коралл с Арубы, усохший до причудливого скелета. На других снимках было что-то похожее: пористые, с белыми венчиками, отверстия, напоминающие лунный пейзаж с кратерами. «Мозговой коралл/кости», – гласила подпись на аккуратной табличке рядом с увеличителем.

В тот день в коттедже, за миг до того, как отец почувствовал присутствие Пола и поднял глаза, его лицо было совершенно открыто, залито эмоциями, как дождем: давней любовью, горечью утраты. Пол увидел – и очень хотел что-нибудь сказать, сделать, что угодно, лишь бы помочь. И в то же время ему хотелось убежать, забыть обо всех несчастьях. Пол отвел глаза, а уже в следующую секунду лицо отца вновь стало бесстрастным: он вполне мог думать о какой-нибудь неудаче с пленкой, о сложном переломе у пациента или о планах на обед.

В одном мгновении – бесчисленное множество вариантов.

– Эй! – Дюк распахнул дверь. – Ты когда-нибудь оттуда выползешь?

Пол сунул в карман купюры и вышел. Снаружи уже ждали два парня постарше, на переменках они часто курили на пустыре против школы. Один из них протянул Полу бутылку пива из упаковки в шесть штук, и тот чуть было не сказал: «Пойдемте в сад, давайте лучше не дома», но на дворе шел сильный дождь, а мальчики были старше, явно сильнее, так что ничего не оставалось, кроме как присоединиться к ним, сесть рядом. Он отдал Дюку деньги, и вскоре янтарный огонек двинулся по кругу.