Чуть погодя он заговорил, уже спокойнее, хотя мышца на щеке все еще подергивалась.

– Я был у вас на квартире, Каролина. Тогда, после поминальной службы. Приехал, а вас уже… Все эти годы… – Он осекся.

В дверь легко постучали, кто-то приглушенно о чем-то спросил.

– Минутку! – крикнул в ответ Дэвид.

– Я была влюблена в вас, – быстро выпалила Каролина, изумившись своему признанию. Она впервые произнесла вслух то, что всегда таила даже от самой себя. Полная какой-то бесшабашной решимости, она продолжила: – Знаете, я бесконечно мечтала о жизни с вами. И только там, возле церкви, поняла, что ничего для вас не значу. Никогда не значила.

Дэвид слушал ее, опустив голову, а сейчас поднял глаза.

– Я знал, что вы влюблены в меня, – сказал он. – Иначе я бы не просил вас мне помочь. Простите, Каролина. Вот уже много лет я… Простите меня.

Каролина – та, молодая, наблюдающая со стороны за поминальной службой, невидимая и ненужная ему, – кивнула, еле сдерживая слезы.

– Вы довольны своей жизнью, Каролина? Счастливы? Как Феба?

Этот вопрос и нежность его голоса совершенно обезоружили ее. Каролина подумала о Фебе: с каким трудом она училась зашнуровывать ботинки и писать буквы и как весело играла на заднем дворе, пока Каролина названивала по телефону, сражаясь за ее право поступить в школу. Вспомнила, как Феба бросается ей на шею со словами: «Мамочка, я тебя люблю». Вспомнила об Але, которого подолгу не бывает дома, но который в конце длинной недели появляется на пороге с цветами, пакетом свежих булочек, маленькими милыми знаками внимания; всегда привозит что-нибудь ей и Фебе. Когда Каролина работала с доктором Генри, она была так одинока и наивна, что считала себя сосудом, который надо наполнить любовью. Она ошибалась: любовь была в ней всегда.

– Вы уверены, что хотите знать? – после долгого молчания спросила она. – Вы ведь не отвечали на письма, Дэвид. Кроме того единственного случая, вы не интересовались, как мы живем. Ни разу за долгие годы.

Лишь теперь Каролина со всей отчетливостью осознала, зачем пришла сюда. Не из любви, не из верности прошлому, даже не из чувства вины. Ею руководили гнев и желание поквитаться.

– Вы не. желали знать, каково мне или Фебе. Вам было наплевать. И вдруг то, последнее письмо, на которое я не ответила. Ни с того ни с сего вам захотелось вернуть дочь.

Дэвид коротко, удивленно хохотнул.

– Вот как вы меня поняли? И поэтому перестали писать?

– А как еще я могла вас понять?

Он медленно покачал головой:

– Каролина, я же просил у вас адрес. Снова и снова – каждый раз, когда посылал деньги. А в последнем письме я всего лишь просил разрешения вернуться в вашу жизнь. Что еще я мог сделать? Представьте, я храню все ваши письма. Когда они перестали приходить, у меня было такое чувство, будто вы захлопнули дверь у меня перед носом.

Каролина подумала о своих письмах, признаниях, шедших из глубины сердца и чернильными строчками перетекавших на бумагу. Она уж и не помнила, о чем писала. Наверное, о каких-то событиях из жизни Фебы, о своих надеждах, мечтах, страхах.

– Где? – полюбопытствовала она. – Где вы храните мои письма?

Вопрос его удивил.

– В фотолаборатории над гаражом, в столе, в нижнем ящике. Он всегда заперт. А что?

– Я думала, вы их не читаете, – объяснила Каролина. – Мне казалось, я пишу в пустоту. Может, потому я и чувствовала себя так свободно – писала все подряд.

Дэвид потер щеку. Она помнила этот его жест – признак усталости или огорчения.

– Я читал. Поначалу, если честно, заставлял себя.