Нора бросила в стаканы кубики льда и налила воды, а Каролина села за кухонный столик. Прямо над ее плечом, на доске, висела последняя записка Дэвида. Я починил краны в ванной. С днем рождения. Нора подумала о фотографиях в гараже, обо всем, что еще нужно успеть. Ей рассиживаться некогда.

– У вас тут синешейки, – заметила Каролина, кивнув на разросшийся, одичавший сад.

– Да. Я их много лет приманивала. Надеюсь, те, кто будет здесь жить, не перестанут их кормить.

– Странно, должно быть, переезжать из дома, где прожил столько лет.

– Все меняется. – Нора положила на стол две подставки, опустила на них стаканы и села. – Но вряд ли вы пришли говорить об этом.

– Это верно.

Каролина отпила воды, а затем прижала ладони к столу – чтобы не дрожали руки. Но, когда гостья заговорила, ее голос звучал спокойно.

– Нора… я могу называть вас Нора? Так я всегда о вас думала, все эти годы.

Нора кивнула, по-прежнему ничего не понимая и все больше пугаясь. Когда она сама в последний раз думала о Каролине Джил? Давным-давно, и только в связи с рождением Пола.

– Нора, – Каролина словно прочитала ее мысли, – что вы помните о своих родах?

– А почему вы спрашиваете? – в свою очередь поинтересовалась Нора, невольно отклоняясь назад, словно спасаясь от пристального взгляда Каролины, от подводного омута, в который ее затягивало, от своего страха перед тем, что ей предстоит услышать. – Зачем вы приехали и что это за расспросы?

Каролина ответила не фазу. Веселые голоса синешеек солнечными зайчиками плясали по кухне.

– Простите, – сказала Каролина. – Просто я не знаю, как начать. Но… легкого пути все равно нет, поэтому лучше уж сразу. Нора, когда родились ваши близнецы, Феба и Пол, случилась одна вещь.

– Да, – резко отозвалась Нора, вспоминая тоску, преследовавшую ее после родов, – тоску и радость, сплетенные воедино, и длинную трудную дорогу к сегодняшнему спокойствию.

– Моя дочь умерла, – горько бросила она. – Вот что случилось.

– Феба не умерла, – ровным голосом произнесла Каролина, глядя прямо на Нору, и та сразу перенеслась в то давнее мгновение, когда только за этот взгляд и можно было держаться в мире, полном боли. – Феба родилась с синдромом Дауна. Дэвид не сомневался в самом печальном прогнозе и попросил меня отвезти ее в луисвилльский интернат, куда обычно помещали таких детей. В 1964-м это было в порядке вещей. Большинство врачей посоветовали бы то же самое. Но я не смогла ее там оставить, забрала, увезла в Питтсбург и воспитала. Нора, – мягко закончила она, – Феба жива. У нее все очень хорошо.

Нора окаменела. Птицы в саду разливались трелями. Ей почему-то вспомнилось, как однажды в Испании она наступила на незакрепленную решетку канализационного стока. Шла себе беззаботно по солнечной улице, а потом р-р-раз! – и очутилась по пояс в канализации. Растянула лодыжку, в кровь расцарапала икры. «Все нормально, все нормально», – твердила она людям, которые помогли ей выбраться и отвели к врачу. Бодро, как ни в чем не бывало, глядя на кровь, сочащуюся из порезов: все нормально. И только потом, одна, в своей комнате, закрыв глаза и вновь пережив стремительное падение и свою беспомощность, заплакала. Сейчас она чувствовала то же самое. Задрожав всем телом, Нора ухватилась за край стола.

– Что? – прошептала она. – Что вы сказали?

Каролина повторила: Феба не умерла и все эти годы жила в другом месте. Росла в другом городе. У нее все хорошо, без конца повторяла Каролина. Все хорошо, о ней заботятся, ее любят. Феба, ее дочь, сестра-близнец Пола. Родилась с синдромом Дауна, и ее увезли.

– Дэвид ее отдал.

– Вы сумасшедшая? – прошептала Нора, уже понимая, зная, чувствуя, что это правда: столько непонятного в ее жизни вдруг встало на место.