— Кое за что можно быть благодарным, — сказал Вариан, подняв глаза к потолку. — По крайней мере я могу дать моей леди крышу над головой.

— Управляющие такие эгоисты, — заявил Гидеон. — Они потребуют денег. Все-таки могло быть и хуже, если учесть, что последние годы никто не следил за этим местом. Грязь, конечно, и краску надо кое-где подновить. А вообще-то не так плохо, как кажется.

— Конечно. Все, что нужно, — это деньги, штат прислуги и еще раз деньги. — Он подошел к камину. Внутри валялись отбитые куски известки. — Как я понимаю, камин задумал опрокинуться.

— Просто вынужден был подчиниться закону гравитации.

— Лучше расскажите об арендаторах, — попросил Вариан, не сводя глаз с осколков камина. — Ради вас я еще не заходил к ним. Если бы разъяренная толпа побила меня камнями, наследство досталось бы вам, бедняги, а я знаю, что вы скорее дадите себя повесить.

— О, Гидеон жил в постоянном страхе, что на континенте тебя убьют. — Деймон стоял в балконных дверях, и его голос эхом разносился по огромной пустой комнате. — Когда ты наконец дал себя окольцевать, он пришел в такой восторг, что готов был собственными руками перестроить для тебя имение — и в первую очередь детскую.

У Вариана опять сдавило грудь и кольнуло сердце.

— Извините.

Они смотрели, как он уходит, но промолчали и не пошли за ним. Поднимаясь по лестнице, Вариан слышал лишь собственные шаги. Он ничего не видел, только толстый слой пыли и паутину. До него доносился шорох мышей, в панике разбегавшихся при звуке человеческих шагов. Вариан ничего не узнавал, пока не открыл дверь, которую искал, услышал, как она взвизгнула, и застыл на пороге, глядя на детскую.

Он увидел все сразу. И привалился к дверному косяку.

«Не говори мне, что бедное дитя уже носит ребенка».

— Боже, прости меня, — прошептал он. — О, Эсме, что я наделал?

«…дети. Если Бог будет милостив…»

Он закрыл глаза от нестерпимого горя. Они расстались меньше чем три дня назад, а он уже потерялся, заболел от одиночества, но дело не в этом. Ему некого винить, кроме себя. Он сформировал, изваял этот день за минувшие десять лет. И теперь, когда он наконец-то научился любить, когда он души не чает в прекрасной, храброй девушке, хочет беречь ее и дать ей детей, которых они могли бы вместе растить и лелеять… теперь дьявол смеется и требует платы. Лорд Иденмонт понимал, что его ждет не костер и не сера, даже не смерть. Адом было сожаление.

Адом был завтрашний день.

Вариан прижал руки к лицу и заплакал.

Комната, которую леди Брентмор называла «бухгалтерией», первоначально была кабинетом хозяина дома. Однако весь мир знал, что ее последний муж никогда не был хозяином хоть чего-либо. Его жена была тем мозгом, который правил фортуной Брентмора. Это она вытащила супруга наверх, из посредственного торговца сделала титулованным, преуспевающим человеком.

Сразу после его смерти все претензии на его статус хозяина были уничтожены. Вдова отправила на чердак весь его любимый хлам, покрасила стены в приглушенный каштановый цвет и расчертила их железными полками, которые уставила массивными амбарными книгами. Мебель составляли на диво жесткие стулья и большой письменный стол, за которым она восседала, запугивая банкиров, брокеров и прочих адвокатов, твердой рукой управляя своей грозной финансовой империей.

В эту комнату она привела внуков четыре дня спустя после отъезда лорда Иденмонта и через десять минут после приезда Персиваля.

Персиваль и Эсме сидели на камнеподобных стульях и смотрели, как леди Брентмор изучает письмо наставника Персиваля.

— Взрыв.