— Ах, если бы вы видели, — сказала я, — то, что я видела вчера.

— Да, правда, ты видела, как им отрубили голову!

— И они все время стоят у меня перед глазами. Почему эта ужасная машина все еще здесь?

— Это наше, женское дело, мы сегодня же за завтраком начнем ее разрушать, наши руки всегда уничтожают то, к чему мужчины не смеют притронуться.

Мы пришли в маленький домик, утопающий в зарослях сирени, над которой покачивались на ветру высокие тополя.

Этот домик назывался Хижиной; он и вправду был крыт соломой, но при этом покрашен масляной краской, украшен неокоренными бревнами и обсажен розовыми кустами, как хижина в Комической опере.

Это было жилище Терезы.

Мы приехали сюда в одиннадцатом часу утра; завтрак был назначен на одиннадцать.

Дом полтора месяца оставался без хозяйки, но старая Марселина поддерживала в нем образцовый порядок. Только повар и кучер были уволены. Экипажи стояли в каретном сарае наготове — хоть сейчас закладывай; лошади стояли в конюшне — хоть сейчас запрягай; очаг в кухне не горел, но его можно было хоть сейчас разжечь.

Завтрак должны были доставить от известного ресторатора.

Первым делом Тереза проводила меня в мои апартаменты, а они состояли из маленького будуара, спальни и туалетной комнаты.

Все было обставлено с большим вкусом и изяществом.

Я пробовала отказываться:

— С какой стати я стану вторгаться в вашу жизнь, поселившись у вас и заняв часть дома?

Она ответила мне просто:

— Дорогая Ева, ты спасла мне жизнь; если бы я не встретила тебя, вчера, по всей вероятности, отрубили бы голову не Робеспьеру, а мне. Я твоя должница — значит, у меня есть на тебя все права. Потом, смею надеяться, долго это не продлится, недели через две тебе вернут твое состояние, и тогда уже ты сможешь пригласить меня к себе.

Она провела меня в свою спальню; пока она заканчивала туалет, осторожно, на цыпочках вошел Тальен. Я сидела лицом к двери и заметила, как он вошел.

Тереза, сидевшая перед зеркалом, увидела в нем отражение возлюбленного.

Она быстро обернулась и протянула к нему руки.

— Он тоже спас мне жизнь, но уже после тебя, Ева.

— Я с радостью соглашаюсь на второстепенную роль, которую ты мне отводишь, дорогая Тереза, и польщен, что уступил первое место красивой женщине, — ответил Тальен, — но Ева подтвердит вам, что, когда она явилась ко мне от вашего имени, я, не сходя с места, поклялся, что Робеспьер умрет.

— Да, но согласитесь со мной, что мой кинжал и мое предупреждение придали вам решимости.

— Еще как придали, Тереза, еще как придали! Мысль о том, что день, час, минута промедления могут стоить вам жизни, побудила меня выступить против Робеспьера, и как можно скорее. Благодаря тебе Франция вздохнула свободно на три или четыре дня раньше.

— Мы будем ее любить, правда? — спросила Тереза Тальена, указывая на меня. — И потом, надо обязательно добиться, чтобы ей поскорее вернули состояние. Она из рода Шазле. Это благородное и богатое семейство. Благородство они не могли у нее отнять. Но они могли разорить ее и разорили.

— Ну что ж! Это очень просто; она не эмигрировала, и стала жертвой террора: ведь ее чуть не казнили. Я поговорю с Баррасом, и мы все уладим. Но, — добавил он с улыбкой, — поскольку речь идет о восстановлении справедливости, это займет немного больше времени и провести это будет несколько труднее, чем совершить что-либо незаконное.

Старая Марселина доложила, что пришел гражданин Баррас.

— Иди встречай его, — сказала Тереза Тальену, — а мы сейчас спустимся.

Тальен вышел, обменявшись с ней многозначительным взглядом, явно имеющим ко мне отношение.