— Мы откроем в замке вашего отца больницу для местных бедняков.

— Делайте что хотите, Жак. Единственное, чего я хочу, — это иметь маленькую комнатку в аржантонском доме. Больше я ни о чем не прошу. Вы научите меня ходить за больными, не правда ли? Я буду заботиться о женщинах и малых детях; потом, если я заражусь какой-нибудь опасной болезнью, вы будете за мной ухаживать. Я хотела бы умереть у вас на руках, Жак, потому что я глубоко уверена: когда вы будете твердо знать, что я обречена, то перед моей смертью вы обнимете меня и простите.

— Ева!

— Я говорю не о любви, я говорю о смерти!

В это мгновение начали бить часы в Тюильри.

Жак считал удары. Пробило три часа.

— Вы всегда будете помнить то, что вы мне сейчас сказали? — спросил Жак торжественно.

— Я не забуду ни одного слова.

— Вы всегда будете помнить свои слова о том, что есть ошибки, в которых мало раскаяться: их надо искупить?

— Всегда буду помнить.

— Вы всегда будете помнить, что обещали посвятить себя милосердию, даже если это чревато опасностью для жизни?

— Я уже дважды была на краю смерти. Она мне теперь не страшна.

— А сейчас, дав эти три обещания, ложитесь спать; когда вы проснетесь, все, что вам нужно, уже будет вас ждать.

— Доброй ночи, Жак, — сказала Ева с нежностью.

Жак ничего не ответил и направился к себе, и только закрыв за собой дверь, уже в коридоре, прошептал со вздохом:

— Так надо.

Проснувшись наутро, Ева и вправду обнаружила на стуле около кровати шесть тонких полотняных рубашек и два белых муслиновых пеньюара.

Жак вышел из дома на рассвете и сам сделал все эти покупки.

На ночном столике лежал кошелек с пятьюстами франками золотом.

Все утро один за другим приходили разные торговцы, портнихи, шьющие модные платья, шляпницы — всех их прислал Жак, чтобы из всего выбранного им для Евы она оставила лишь то, что понравится ей самой.

К двум часам пополудни Ева была одета с головы до ног, но — странное дело! — больше всего ее порадовали деньги: они были символом зависимости, а Ева желала принадлежать Жаку в любом качестве.

В два часа Жак принес нотариальную доверенность, уполномочивающую его, Жака Мере, распоряжаться всем движимым и недвижимым имуществом мадемуазель Элен де Шазле, включая дом со всей обстановкой по улице…

В этом месте был пропуск.

Еве оставалось лишь заполнить пробел и подписать документ.

Она не стала вчитываться, покраснев, указала адрес, с улыбкой поставила свою подпись и протянула доверенность Жаку.

— Как вы намерены поступить с вашей горничной? — осведомился Жак.

— Заплатить ей положенное жалованье, дать вознаграждение и уволить.

— Сколько она получает в месяц?

— Пятьсот франков ассигнатами, но обыкновенно я даю ей луидор.

— Как ее зовут?

— Артемиза.

— Хорошо.

Жак ушел.

Дом, адрес которого стоял в доверенности, находился по улице Прованс, номер 17.

Нотариуса, заверявшего документ, звали гражданин Лубу.

За дом было уплачено 400 000 франков ассигнатами; в ту пору ассигнаты еще не слишком обесценились, и эта сумма равнялась 60 000 франков золотом.

Жак отправился не мешкая в небольшой дом на улице Прованс. Он представился мадемуазель Артемизе, весьма обеспокоенной отсутствием хозяйки, дал ей три луидора — один в качестве жалованья, два в подарок — и объявил, что она свободна.

Оставшись в доме один, он стал составлять опись всего, что в нем находилось.

Первое, что он увидел, открыв маленький секретер работы Буля, была толстая рукопись со следующей надписью:

«Рассказ обо всем, что я думала, обо всем, что я делала, и обо всем, что со мной случилось после разлуки с моим возлюбленным Жаком Мере, написанный, чтобы он его прочел, если мы когда-нибудь встретимся вновь».