Это в самом деле очень красиво: пятьдесят четыре красные рубашки, ты только подумай! Десять повозок, они ехали сюда из тюрьмы Консьержери целых два часа.

Дом столяра Дюпле закрыт, как в день казни Дантона и Камилла Демулена!

Я понимаю, почему в тот день окна были закрыты: на казнь везли друзей.

Но сегодня ведь это везут твоих убийц, Робеспьер, или ты в этом не совсем уверен, или даже вовсе не веришь, что они хотели тебя убить?

Если так, натяни цепь поперек улицы и пусть невиновные не поедут дальше твоей двери.

Ты убиваешь каждый день, неужели ты не можешь хоть раз проявить милосердие?

Вот прекрасный случай разыграть из себя Бога.

Ну же, верховный жрец, протяни руку и произнеси знаменитое Нептуново quos ego!.

Ах, на сей раз тебе и впрямь приготовили жертвоприношение, достойное божества.

Этот человеческий букет собрали для тебя на всех ступенях общественной лестницы. Вот г-жа де Сент-Амарант с дочерью; вот четыре солдата муниципальной гвардии: Марино, Сулее, Фруадье и Доже; вот мадемуазель де Гранмезон, актриса Итальянского театра; вот Луиза Жиро, которая хотела посмотреть на тирана.

И она его увидела.

А бедная шестнадцатилетняя девочка, несчастная Николь, вся вина которой состоит в том, что она принесла еду своей хозяйке!

О, это будет прекрасное зрелище; казнь продлится не меньше часа.

Тут и пушки и солдаты. Такого не бывало с самой казни Людовика XVI.

Прощай, мой друг, прощай, мой любимый, прощай, моя жизнь, прощай, моя душа, прощай всё, что я любила, люблю и когда-нибудь буду любить… Прощай!

Я посмотрю на казнь и брошу проклятие этому человеку.

Я в тюрьме Ла Форс, в камере, где прежде сидел Верньо.

Вот что произошло.

Я вышла от г-жи де Кондорсе и пошла к месту казни не следом за повозками смертников, а впереди них.

Человек в парадном генеральском мундире, весь в перьях и султанах, размахивая длинной саблей, прокладывал повозкам дорогу.

Это был генерал Коммуны Анрио. Мне сказали, что он руководит казнью только в особо торжественных случаях.

Все объяснения мне давал какой-то человек лет сорока пяти, по виду похожий на буржуа, широкоплечий и, кажется, хорошо известный в Париже, ибо ему не приходилось прикладывать никаких усилий — толпа сама расступалась перед ним.

— Сударь, — попросила я его, — мне очень хочется увидеть все, что будет происходить; позвольте мне, пожалуйста, идти рядом с вами, под защитой вашей силы и вашей известности.

— Гражданка, будет лучше, — ответил толстяк, — если вы обопретесь на мою руку, но только не называйте меня «сударь»; от этого слова слишком сильно пахнет аристократией, а я простой человек из предместья; обопритесь на мою руку, и я вам помогу: вы все прекрасно увидите.

Я оперлась на его руку. Я хотела видеть, но еще больше я хотела, чтобы меня было видно.

Он сдержал свое слово. Толпа была густая, но люди продолжали расступаться перед ним, многие с ним здоровались, и через десять минут мы оказались на том же месте, где я была с Дантоном в день казни Шарлотты Корде, то есть справа от гильотины.

За моей спиной возвышалась знаменитая статуя Свободы, изваянная Давидом к празднику 10 августа.

Но что стало с голубками, укрывшимися в складках ее платья?

Повозки смертников остановились в том же порядке, в каком под крики и оскорбления выехали со двора тюрьмы Консьержери.

Осужденных не стали делить на более виноватых и менее виноватых, чтобы начать с одних и кончить другими; все слишком хорошо знали, что на этот раз все осужденные невинны.

Ты никогда не сможешь представить себе, дорогой Жак, какая это была страшная бойня.

Ужасная машина работала без остановки целый час, долгий час, нож опустился пятьдесят четыре раза, при каждом ударе обрывая человеческую жизнь со всеми ее заблуждениями, со всеми надеждами.