Согласись, это была бы неудача.

Я так устала от жизни, которая для меня более пуста, безмолвна и тиха, чем смерть, что готова на все, только бы поскорее с ней покончить.

Вот что я придумала.

Поскольку меня, похоже, не собираются судить, что ж, я обойдусь без суда.

Здесь есть два ежедневных развлечения. И в обоих заключенным позволено принимать участие.

Первое: прогулка по внутреннему двору; второе: отъезд осужденных на площадь Революции.

Мы с Сантером выйдем, когда первую партию заключенных будут сажать в повозку. Руки у меня будут связаны за спиной, волосы подобраны.

Я смешаюсь с осужденными и сяду в повозку. И, право, я буду очень горевать, если гильотина меня отвергнет.

Но надо уговорить Сантера; думаю, это будет самое трудное.

Он и впрямь славный человек, этот достойный пивовар. Когда я рассказала ему о своей любви к тебе, когда рассказала, что недавно в пещерах Сент-Эмильона с помощью собак поймали двух последних жирондистов и, вероятно, ты один из этих мучеников, он вспомнил, что также слышал об этом; когда я, наконец, сказала ему, что он единственный человек, которому я могу довериться, которого могу просить об этой услуге, он согласился — со слезами, но все-таки согласился.

Завтра состоится казнь. Объявили, что приедут три повозки, значит, осужденных человек восемнадцать, не меньше.

Одним больше, одним меньше — никто и не заметит, даже сама смерть!

Я сказала тебе все, что хотела сказать, мой любимый. Ночью я постараюсь хорошо выспаться.

Как говорил шевалье де Каноль:

— Я готовлюсь.

Как прекрасно я провела ночь, мой любимый! Впервые я так сладко спала! Мне снился наш дом в Аржантоне, снились сад, беседка, древо познания добра и зла, источник; во сне передо мной прошло все наше прошлое.

Не предвкушение ли то твоей вечности, Господи? Если это так, я возблагодарю тебя!

Сейчас приедут повозки; я не хочу, чтобы меня ждали.

Прощай, мой любимый, прощай. Это уж точно мое последнее «прости». На сей раз я увижу спектакль не из зала, а со сцены.

Никогда, мой любимый, у меня не было на сердце так спокойно и радостно. Я снова повторяю тебе: если ты умер, я приду к тебе; если ты жив, я подожду тебя.

Да, все так, но… небытие! небытие!

Прощай, повозки въезжают во двор, прощай.

За мной пришел Сантер.

Я иду.

Эшафот отвернулся от меня. Воистину, надо мной тяготеет проклятие!

Я так надеялась, что в час, когда я пишу эти строки, я уже буду отдыхать от тягот этого мира в лоне Создателя или хотя бы в лоне земли!

Ужели мне придется убить себя, чтобы умереть?

Пишу тебе на всякий случай. Я убеждена, что ты умер, мой милый Жак. Я снова пыталась узнать имена четверых жирондистов, казненных в Бордо и затравленных собаками в пещерах Сент-Эмильона, но безуспешно.

Газеты пишут об их смерти, но не сообщают имен.

Наконец, может быть, ты жив, и именно поэтому Бог не дал мне умереть.

Все произошло так, как я и надеялась, кроме развязки.

Я оделась в белое — разве я не собиралась на свидание с тобой, нареченный мой?

Выйдя во двор, я увидела, что смертники садятся в повозки и Сантер меня ждет.

Он снова просил меня отказаться от моего плана, но я с улыбкой покачала головой.

Я даже передать не могу, какой глубокий покой снизошел на мою душу: мне казалось, в жилах моих течет небесная лазурь.

Погода стояла великолепная, был один из тех июньских дней в какие, бывало, мы с тобой, рука в руке, сидели предвечерней порой в беседке нашего потерянного рая и слушали, как поет соловей в зарослях жасмина.

Я велела Сантеру связать мне руки. У стены рос розовый куст, сплошь усыпанный цветами. И где только не растут розы!

Правда, цветы на этом кусте были красные, как кровь.