А колокольчик тем временем все продолжал звонить, тихо и осторожно, как бы опасаясь, что его услышат. Прислушавшись, Гастон решил, что звук доносится из камина.

Он встал и осторожно подошел к тому месту, откуда доносился серебристый звон. Он не ошибся: звук шел из камина.

Пока он этим занимался, он услышал, что в пол его камеры кто-то стучит. Стучали каким-то тупым орудием, удары следовали через равные промежутки времени. Было очевидно, что и звон колокольчика, и эти удары — сигналы, причем эти сигналы идут от его соседей-узников. Чтобы разглядеть, что ему все-таки следует делать, Гастон подошел к занавешенному окну и отодвинул шторы из зеленой саржи, не дававшие свету полной луны проникать в комнату. Но, отодвинув занавес, он увидел, что перед прутьями решетки качается какой-то привязанный к веревке предмет.

«Прекрасно, — подумал он, — кажется, у меня будет занятие, но все по очереди. Нужен порядок, особенно в тюрьме. Сначала посмотрим, что от меня нужно колокольчику, он был первым».

И Гастон вернулся к камину, протянул руку и нащупал шнурок, к концу которого был привязан колокольчик. Гастон потянул за шнурок и почувствовал, что он сопротивляется.

— Прекрасно! — произнес голос, донесшийся из дымохода, как из рупора. — Прекрасно, вот и вы.

— Да, — ответил Гастон, — что вы хотите?

— Что я хочу, черт возьми?! Хочу побеседовать.

— Отлично, — сказал шевалье, — побеседуем.

— Вы шевалье Гастон де Шанле, с которым я имел честь обедать сегодня у господина коменданта?

— Именно так, сударь.

— В таком случае, к вашим услугам.

— Взаимно, сударь.

— Соблаговолите сказать мне, сударь, в каком состоянии дела в Бретани?

— Вы сами видите, сударь, что они уже происходят в Бастилии.

— Прекрасно! — произнес голос с нескрываемой радостью.

— Прошу прощения, — сказал Гастон, — а почему вы, сударь, проявляете интерес к тому, что происходит в Бретани?

— Дело в том, — ответил голос, — что, когда дела в Бретани идут плохо, с нами обращаются хорошо, а когда они налаживаются, с нами обращаются скверно. Вот на днях, я уж не знаю, по поводу какого дела, которое якобы имело связь с нашим, нас поместили в карцер.

«Ах, черт, — сказал про себя Гастон, — если вы этого не знаете, то я-то знаю».

А потом вслух добавил:

— Ну, так успокойтесь, сударь, они идут плохо, и потому-то мы и имели честь сегодня вместе обедать.

— А, сударь, вы замешаны в этом деле?

— Боюсь, что да.

— Тогда примите мои извинения.

— Это я прошу вас меня извинить. Но тут выходит из терпения мой сосед снизу и стучит в пол с такой силой, что того и гляди, проломит его. Позвольте я отвечу ему.

— Конечно, сударь, конечно, тем более что, если мои топографические выкладки верны, это должен быть маркиз де Помпадур.

— Мне не так просто в этом удостовериться.

— Не так трудно, как вам кажется.

— А как?

— Он стучит каким-нибудь особым образом?

— Да, а что, под этим кроется какой-то особый смысл?

— Безусловно, это наш способ сообщаться между собой, когда нам не удается это делать непосредственно, как сейчас мы с вами.

— Тогда, сударь, объясните мне ключ.

— Это просто: всякая буква имеет порядковый номер в алфавите.

— Это очевидно.

— В алфавите их двадцать четыре.