Королева была готова рассказать сейчас королю что угодно, лишь бы отвлечь его от ужасной истории с Фредериком.

И ей это удалось. Мысли короля в последнее время блуждали. Он тут же принялся думать о Шарлотте, а это, несмотря на все ее грехи, было гораздо приятнее, чем размышлять об ужасной истории, в которую попал Фредерик, связавшийся с падшей женщиной.

Принцессы перешептывались.

— Вы слышали последние новости? Она должна предстать перед парламентским комитетом. Будет давать показания. Какой скандал! — Августа в волнении уронила шитье на пол.

— Даже Георг не был причиной такого скандала, — добавила Елизавета.

— Говорят, она обнародовала его любовные письма, — сказала Мария.

— Ах, вы только представьте: ваши любовные письма читает каждый встречный! — София была в ужасе.

— Тем более, что Фредерик не блещет умом, — вставила Елизавета. — Он всегда писал с орфографическими ошибками.

Сестры покатились со смеху, но тут Амелия сказала:

— Мне страшно подумать, как это может отразиться на здоровье отца.

Мэри-Энн была довольна поднявшейся шумихой.

— Это вам не тоскливая жизнь в глуши, — приговаривала она.

Ее мать, миссис Томпсон, давно переставшая удивляться выходкам дочери, робко поинтересовалась:

— А это не что-то постыдное?

— Для бедняги Фреда — конечно. А для меня — нет. Видите ли, джентльмены часто пишут мне письма, делая всякие заманчивые предложения.

— О, Мэри-Энн! И ты их принимаешь?

— Смотря по обстоятельствам, — ответила дочь. — Пока что я хочу произвести хорошее впечатление на парламентскую комиссию.

И ей это удалось. Она оделась очень продуманно. Голубое шелковое платье — в тон ее голубым глазам — красиво сочеталось с белыми мехами. Муфта была тоже белой. Мэри-Энн выглядела потрясающе, лет на десять моложе, чем была в действительности. Волнение всегда шло ей на пользу. Ну, и за словом она в карман не лезла. Собственно говоря, она и в приличное общество смогла проникнуть не только благодаря своей красоте, но и потому что была очень сообразительной, а порой проявляла просто-таки недюжинный ум. На белокурую головку Мэри-Энн надела белую меховую шляпку с кокетливой вуалью. И в таком виде предстала перед благородным собранием.

Большинство членов комиссии было очаровано. Мэри-Энн была такой женственной, держалась скромно, но не терялась. Она прекрасно дала отпор тем, кто пытался подловить ее на неточностях, и, к радости и восторгу многочисленных зрителей, сбила с них спесь. Это было поражение герцога Йоркского и триумф Мэри-Энн.

Факт дачи взяток был установлен. Сомнений на сей счет не оставалось. Теперь вопрос стоял иначе: насколько герцог Йоркский вовлечен в торговлю званиями? Неужели он совершенно ничего не знал? Это было маловероятно, однако королевская семья придавала доказательству непричастности Фредерика к мздоимству огромное значение. Пусть уж он лучше выглядит дураком, чем мошенником.

Мэри-Энн, побуждаемая своими сторонниками, которым хотелось сделать ее любовника всеобщим посмешищем, принесла письма Фредерика, и их зачитали в суде. Это был апофеоз, ибо Фредерик не блистал ученостью, писал не соблюдая грамматических правил, с орфографическими ошибками. Однако сведений в этих письмах содержалось много, и они весьма красноречиво свидетельствовали о его близости с обворожительной Мэри-Энн. Эти письма цитировались во всех кофейнях и тавернах.

Король говорил без умолку часами. Он призвал к себе Фредерика и потребовал объяснений.

— У тебя нет чувства долга, чувства собственного достоинства.