Когда она умерла, на сберегательной книжке у нее оказалось 20 рублей старыми деньгами. Она не копила и не откладывала. Бабуся держалась всегда очень деликатно, но с чувством собственного достоинства. Отец любил ее за то, что у нее не было подобострастия и угодничества, - ей все были равны - «хозяин», «хозяйка»; этого понятия было для нее достаточно, она не вдавалась в рассуждения - «великий» это человек или нет и кто он вообще. Только в семействе Ждановых назвали бабусю «некультурной старухой», - я думаю, что такого неуважительного прозвища она никогда не получала в дворянских семьях, где служила раньше. Когда во время войны и еще до нее вся «обслуга» нашего дома военизировалась, пришлось и бабусю «оформить» соответствующим образом, в качестве «сотрудницы МТБ» - таково было общее правило. Раньше деньги ей платила просто сама мама. Бабуся очень потешалась, когда приходила военная аттестация «сотрудников», и ее аттестовали как. «младшего сержанта». Она козыряла в кухне повару и говорила ему «есть!» и «слушаюсь, ваше-ство!». И сама восприняла это как дурацкую шутку или игру. Ей не было дела до дурацких правил - она жила возле меня и знала свои обязанности, а как ее при этом аттестуют - ей было наплевать. Она уже насмотрелась на жизнь, видела много перемен - «отменили погоны, потом снова ввели погоны» - а жизнь идет своим ходом, и надо делать свое дело, любить детей и помогать людям жить, что бы там ни было. Последние годы она болела все время, сердце ее было подвержено постоянным стенокардическим спазмам, а кроме того, она была ужасно тучной. Когда вес ее перевалил за 100 кг, она перестала подходить к весам, чтобы не расстраиваться.

Тем не менее, она не желала отказывать себе в пище, ее гурманство с годами превращалось просто в манию. Она читала поваренную книгу, как роман, все подряд, и иногда восклицала: «Да! Правильно! Вот и мы у Самариных пломбир так делали и еще в середину стаканчик со спиртом ставили и зажигали и выносили к столу в темноте!»

Последние года два она жила у себя дома, на Плотниковом, с внучкой, и ходила гулять на скверик Собачьей площадки; там собирались арбатские пенсионеры, и вокруг ее был настоящий клуб: она рассказывала им, как она делала кулебяки и рыбные запеканки. Слушая ее, можно было насытиться одним только рассказом! Она называла все предметы вокруг себя, особенно пищу, уменьшительными именами - «огурчики», «помидорчики», «хлебушек»; «сядь, почитай книжечку»; «возьми карандашик». Погибла она в конце концов из-за своего любопытства. Как-то сидя у нас на даче, она ждала, что покажут по телевизору - это было ее любимейшее развлечение. Вдруг объявили, что сейчас будут показывать приезд У Ну, и встречу его на аэродроме, и что встречать его будет Ворошилов. Бабусе было страшно любопытно, что это за У Ну, да и Климента Ефремовича ей хотелось посмотреть, «сильно ли постарел», и она ринулась бегом из соседней комнаты, забыв про возраст, про вес, про сердце, про больные ноги. На пороге она споткнулась, упала, расшибла руку и очень испугалась. С этого началась ее последняя болезнь. Я видела ее за неделю до смерти - ей хотелось «судачка свеженького», она просила достать. Потом я уехала, и 4 февраля мне позвонила ее внучка и, плача в телефон, сказала, что «только я отвернулась на минуточку, форточку открыть - бабушка просила, - а обернулась к ней - она уже не дышит!» Странное чувство отчаяния охватило меня. Казалось, уж все мои родные умерли, кого только я не потеряла, - надо бы привыкнуть к смертям, - но нет, мне так больно, как будто отрезали кусок моего сердца.