— Нан, я покормила еще и кур! Тебе не придется выходить на улицу! Тем более там так скользко…

Девочка замолчала, узнав гостя. Пьер поприветствовал хозяина, приподняв свой картуз, прошел в комнату и сел на лавку. Мари же осталась стоять между дверью и столом. Щечки девочки порозовели на морозе. Волосы волнами спускались на плечи, закутанные в старенькую шерстяную шаль.

Мсье Кюзенак с улыбкой смотрел на нее:

— Здравствуй, Мари! Желаю тебе счастливого Нового года!

— Спасибо, мсье! — шепотом ответила девочка.

Все присутствующие в комнате чувствовали себя неловко. Радость, испытанная при появлении гостя, испарилась, оставив на душе щемящую тоску. Наконец Жан Кюзенак бросил окурок в очаг, вынул из внутреннего кармана кошелек и стал столбиками выкладывать на стол монеты.

— Это вам, Жак! На табак и новую рубашку.

Жак пробормотал полное смущения «спасибо», и в комнате снова стало тихо. Хозяин продолжал:

— А это для тебя, Нанетт! И для вашего сына Пьера. Парень сильно вырос, и на эти деньги ты сможешь сшить ему новые штаны.

— Спасибо, наш добрый господин! Скажи «спасибо», Пьер!

Пьер издал несколько глухих звуков. Впрочем, можно было различить что-то похожее на «сибо!».

Мари бесшумно подошла к очагу. Она не сводила глаз с лица Жана Кюзенака. Было непривычно видеть его в фермерском доме, так близко и в таком хорошем настроении! Девочка решила, что денежные подарки к Новому году — обычное дело, и порадовалась за Нанетт.

— А этот луидор — для Мари! Разве не учит нас Евангелие, что следует хорошо платить за работу не только тому, кто трудится давно, но и тому, кто подрядился на работу недавно? И еще сказал Иисус: «Пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие». Все мы знаем, откуда к нам приехала Мари, знаем, что девочке не посчастливилось расти в родной семье.

Жан Кюзенак замолчал и нервно кашлянул. Стараясь не встретиться взглядом с Нанетт, он добавил:

— Я принес вам подарки, но у меня есть и другой повод посетить вас. Старушка Фаншон умерла на прошлой неделе. Элоди работала вместо нее два дня, но мы не можем оставить ее у себя. Моя супруга и я, мы решили, что вместо Фаншон у нас станет работать Мари.

На этот раз в повисшем в комнате молчании ощущалось уныние. Жак застыл на стуле, Нанетт прижала руки к груди. Пьер дышал очень громко, словно после долгого бега. Мари пыталась убедить себя, что ослышалась.

Так вот зачем пришел хозяин! Он забирает ее в хозяйский дом! Забирает ее от Нанетт и от Пьера! А она-то решила, что еще долго-долго будет жить с ними, и ошиблась. Мари долго мечтала о том, как однажды войдет в Большой дом, о котором с таким уважением говорят в городке… Но теперь ей этого совсем не хотелось.

Глядя на расстроенные лица хозяев дома, Жан Кюзенак заторопился уходить.

— Что ж, собирай вещи, Мари! И в полдень приходи в дом, моя жена будет тебя ждать.

Мари посмотрела на него и вдруг разрыдалась. Нанетт подбежала к девочке и, обняв ее, попыталась найти оправдание слезам:

— Не ругайте ее, мсье! Она удивлена не меньше нашего, бедная крошка… Ей у нас нравилось, правда, Мари? Мадам не звала ее в дом, вот бедняжка и решила, что остается жить с нами…

Мари пыталась взять себя в руки. Не следовало ей плакать, по крайней мере на глазах у всех. Она сделала над собой усилие и оторвалась от Нанетт. Вытирая слезы, девочка сказала печально:

— Я уже не плачу. Простите меня, пожалуйста…

Странное дело, но ее слезы, похоже, растрогали мсье Кюзенака. Ласково улыбнувшись девочке, он сказал мягко:

— Мое дорогое дитя, я ведь не намерен увезти тебя на край света! Отсюда до Большого дома не больше пяти сотен метров! Тебе будет видно ферму из окон кухни.