Что до Нанетт, то добрая женщина во всеуслышание заявляла, что крошка Мари осталась такой, как была — милой, услужливой, очень ласковой и «совсем не гордой».

Пьер же с каждым днем утверждался во мнении, что мадемуазель Кюзенак теперь не для него. Подпитываемые гневом, в его характере стали проявляться самые плохие черты: он стал завсегдатаем бистро Марселя Прессиго, пристрастился к игре в кости и не стеснялся присоединиться к шумной компании в субботний вечер, когда молодежь городка собиралась выпить красного вина или коньяка.

Мари об этом не догадывалась, равно как и Нанетт, которая бы не поленилась обломать палку о бока своего единственного сына.

Мари с задумчивым видом закрыла книгу. Несколько минут она смотрела на огонь и вздыхала, сама того не замечая. Отец посмотрел на нее с любопытством и спросил:

— Что тебя беспокоит, дитя мое? О чем ты думаешь? О Пьере?

Жан Кюзенак прекрасно знал, что поведение молодого человека очень расстраивает Мари. Девушка заговорила быстро, с грустной улыбкой на устах:

— Нет, папа! Я не думала о Пьере! Он не приходил к нам целую неделю, а я не пойду его упрашивать! Он куда больший гордец, чем ты и я, вот что я скажу! Этот упрямец решил, что теперь недостоин меня, и поэтому всячески меня избегает. Тем хуже для него…

Жан Кюзенак спрятал улыбку. После этой тирады, озвученной сердитым тоном, Мари будет говорить, что не думает о Пьере?

— Оставь его, парню пора научиться вести себя по-мужски и обдумывать свои поступки.

Мари посмотрела на отца. Положив книгу на ковер, она подошла и опустилась на колени перед камином.

— Папа, послушай! Если бы у меня была мечта, как мне кажется, почти невыполнимая, ты помог бы мне ее осуществить?

— Моя дорогая девочка, конечно! Ведь по моей вине ты так долго была лишена стольких радостей! — ответил он не раздумывая.

— Вот уже много дней я никак не могу решиться поговорить с тобой об этом. Я боялась, что ты расстроишься…

Жан Кюзенак ласково погладил свою дочь по густым волосам. Он восхищался ее деликатностью, упивался ее красотой…

— Я слушаю тебя, Мари!

— Как ты знаешь, я учу историю и географию по твоим книгам. Я пытаюсь осваивать и другие дисциплины, но чувствую себя по-настоящему невежественной. В приюте я помогала матери-настоятельнице проводить уроки у малышей: учила их алфавиту, цифрам… В то время я наивно верила, что вырасту и стану учительницей. Эта мечта меня не покинула. Пять лет назад я отказалась от нее, так как думала, что буду прислугой всю свою жизнь. Теперь я говорю себе, что, возможно, у меня есть шанс, ведь я — твоя дочь… Если я смогу получить свидетельство о неполном среднем образовании, то, может, поступлю и в Эколь Нормаль…

Мари не осмеливалась поднять голову, поэтому она не видела, как отец вытирает слезы умиления. Признание дочери тронуло его сильнее, чем та могла себе представить, — в Жане Кюзенаке в очередной раз проснулось чувство вины, от которого он никак не мог избавиться.

— Мое дорогое дитя! Если бы я сам воспитывал тебя, если бы не бросил, то твоя мечта уже скоро исполнилась бы! — сказал он дрожащим от волнения голосом. — Мари, даже если мне придется на время расстаться с тобой, что очень тяжело для такого старого эгоиста, как я, мы попробуем…

И только теперь Мари подняла к нему свое лицо. Она крепко-крепко обняла отца.

— Первое, что мы сделаем, — прошептал взволнованный мсье Кюзенак ей на ушко, — поедем в Обазин и поговорим с матерью-настоятельницей.