— Донни, это ты убил отца?

Я склонился к нему. Так близко, что он мог бы укусить меня за нос. Донни даже не попытался. Он лежал совершенно неподвижно, уставившись в потолок.

— Ты? — повторил я.

— Нет, — наконец едва слышно произнес он. — Я опоздал. Как всегда.

После этого Донни умолк. Минут через десять, когда я уже отчаялся его разговорить, в палату вошла медсестра с соломенными волосами. У нее в руках был металлический поднос с пластмассовым стаканчиком с водой и двумя таблетками, одной вытянутой и розоватой, другой белой и круглой.

— Завтрак в постель, — объявила медсестра. — Двести миллиграммов на закуску и сто — основное блюдо.

Учащенно дыша, Донни попытался сесть, забыв о том, что привязан к кровати. Ремни рванули его за запястья, и он, задыхаясь, упал на спину.

— Воды не надо, — прошептал Донни. — Я не хочу захлебнуться.

Медсестра хмуро взглянула на меня, точно я был во всем виноват.

— Как вам угодно, сеньор Салсидо. Но если ты не сможешь проглотить таблетку, не запивая ее, я не побегу к врачу просить разрешения сделать инъекцию.

— Без воды лучше. Безопаснее.

Медсестра протянула мне поднос.

— Вот, угощайте его сами. Я не хочу, чтобы мне откусили палец. Она недовольно смотрела на то, как я взял розовую таблетку и поднес ее к лицу Донни. Тот уже заранее широко раскрыл рот. Я разглядел, что у него уже практически не осталось коренных зубов. На меня пахнуло запахом гнили. Я выпустил розовый овал, и Донни, подхватив его серым языком, жадно дернул кадыком.

— Восхитительно.

Следом за розовой туда же отправилась белая таблетка. Донни ухмыльнулся. Рыгнул. Медсестра, выхватив у меня поднос, выскочила из палаты как ошпаренная.

Я снова опустился на стул.

— Ну, вот и всё, — сказал я.

— А теперь убирайся, — буркнул Донни. — С меня хватит.

Я посидел рядом с ним еще какое-то время, пытаясь выведать, удалось ли ему попасть в квартиру отца, что он думает о его библиотеке, читал ли он «Беовульфа». Донни никак не отреагировал на название книги.

Оживился он только тогда, когда я сказал, что встретился с его матерью.

— Да? И как она?

— Очень о тебе беспокоится.

— Пошел ты к такой-то матери!

Я снова попытался заговорить о шкатулках в виде книг, о сломанных стетоскопах.

— О чем это ты, мать твою? — не выдержал Донни.

— Ты ничего не знаешь?

— Конечно, не знаю, черт побери, но ты, если хочешь, продолжай трепаться. Мне теперь все по барабану. Я успокоился.

С этими словами он закрыл глаза, свернулся клубком, насколько позволяли ремни, и заснул.

Я сразу понял, что он не притворяется. Его грудь поднималась и опускалась медленно и спокойно. Вскоре послышался размеренный храп человека, находящегося в согласии со всем миром.

Я вышел из клиники, пытаясь разобраться, что представляет из себя Донни Салсидо Мейт. Вспыльчивый и неуравновешенный, но в тоже время умный. Легко поддающийся внушению.

А также задиристый и упрямый. Элдон Мейт упорно отказывался от своего сына, но спорить с наследственностью было трудно.

Зеро Толеранс. Превратив себя в ходячую картину, Донни мотался от одного заброшенного дома к другому, пытаясь унять боль с помощью наркотиков, успокоительных, злости и искусства.

Он снова и снова писал портреты своего отца.

Предлагая ему лучшее, что у него было, и снова встречая категорическое неприятие.

«Это ты убил отца?»

«Я опоздал. Как всегда».

Донни отрицал, что довел задуманное до конца.