Поклонение культу смерти никак не проявлялось в устройстве садика, разбитого перед домом Алисы Зогби.

Она жила в кирпичном особняке в английском сельском стиле, расположенном на небольшом участке земли к северу от Глендейла. Домик был просто игрушечным. Красную черепичную крышу над входной башенкой венчал медный петух-флюгер. Узкие окна были завешены белоснежными шторами. Мощеная булыжником тропинка извивалась к крыльцу с коваными перилами, ведущему к резной дубовой двери. Дом окружали клумбы, причем растения в них были посажены по убыванию роста: сначала морщинистая листва и багряные цветы гвоздичника, затем пестрые пышные облака недотроги, и наконец, невысокая ограда каких-то вьющихся растений с белыми соцветиями.

На усыпанной гравием дорожке под сенью молодого аккуратно подстриженного деревца ногоплодника, все еще подвязанного к палке, стояла белая «Ауди». С другой стороны дорожки возвышался такой же обкорнанный явор, но только уже большой. Залитая солнечными лучами лужайка казалась столь неестественно зеленой, словно ее только что красили. Большое дерево уже начало сбрасывать листья, и ржаво-бурые крапинки на граве и камнях были единственным напоминанием о том, что не все в природе подвластно человеку.

Оставив машину на улице, мы с Майло прошли к крыльцу. Дверной молоток был сделан в виде большой бронзовой бараньей головы. Подняв верхнюю челюсть животного, отчего оно ехидно оскалилось, Майло отпустил ее, и массивный дуб содрогнулся. Не успел звук замереть, как дверь отворилась.

— Вы из полиции? — спросила вышедшая на крыльцо женщина. Метнувшаяся вперед рука, крепкое рукопожатие. — Пожалуйста, проходите!

Алисе Зогби действительно было около пятидесяти — на мой взгляд, пятьдесят с хвостиком. Но несмотря на смуглую от загара кожу и копну седых волос, она казалась скорее молодой, чем пожилой.

Высокая, стройная, с полной грудью и широкими сильными плечами, длинные ноги и руки, естественный загар человека, много бывающего на воздухе, большие голубые сапфиры-глаза. Алиса Зогби провела нас через небольшую круглую прихожую, устроенную в башенке, в маленькую изящную гостиную. У нее была походка профессиональной танцовщицы — быстрая, уверенная, все суставы хорошо смазаны, руки движутся, бедра покачиваются.

Комната была обустроена так же тщательно, как цветочные клумбы. Желтые стены с белой отделкой, обтянутая красным дамастом софа, стулья. Небольшие столики, тщательно расставленные, как было сразу заметно любому наблюдательному человеку. На стенах писаные маслом пейзажи Калифорнии, все в золоченых рамах. Ничего дорогого, но всё на своих местах.

Остановившись перед обитым синим гобеленом креслом, Алиса Зогби повела бедром, указывая нам на красную софу. После того, как мы сели, она уселась в кресло, закинув ногу на ногу и смахнув со лба белую челку. Мы утонули в низких мягких подушках. Грузный Майло, провалившись гораздо ниже меня, неуютно заерзал.

Алиса Зогби сплела пальцы на колене. Ее круглое лицо, гладкое вокруг рта, у уголков глаз было покрыто сетью морщин. На ней был просторный свитер из голубого кашемира, синие джинсы, белые носки и белые замшевые шлепанцы. В ушах сверкали большие жемчужины, обрамленные серебром, а на грудь, повторяя все ее изгибы, спадала золотая цепочка с разноцветными необработанными драгоценными камнями. Пальцы были без украшений. На инкрустированном столике между нами стояла японская ваза с леденцами. Золотые и зеленые самородки — апельсиновые и мятные.

— Угощайтесь, — предложила Зогби, указывая на леденцы.

Несмотря на мрачное выражение лица, ее голос прозвучал легкомысленно.

— Нет, спасибо, — сказал Майло. — Рад, что вы согласились встретиться с нами, мэм.