— Да он просто налеплял краску, — сказала Петра. — Похоже, работал очень быстро — не только кистью, но и мастихином... вот, взгляните... быстро, но не небрежно. Композиция очень неплохая, пропорции выдержаны в самый раз.

Она отвернулась от картины.

— Это только предположение, но я вижу работу человека, мечущегося между тщательной прорисовкой деталей и безудержным малеванием. Он досконально все продумал, но, взяв в руки кисть, быстро вошел в раж.

Нахмурившись, Майло посмотрел на меня.

— По крайней мере, — смущенно улыбнулась Петра, — мне так кажется.

— Что это значит? — спросил Майло. — Сначала осторожный, а затем сорвавшийся с цепи?

— То, что он такой же, как большинство художников.

— У него есть талант?

— Несомненно. Ничего поразительного, но он свое дело знает. И у него огромное честолюбие — вздумал переделывать Рембрандта.

— Рембрандт и татуировки, — заметил Майло.

— Если Салсидо своим ремеслом защитил себя в тюрьме от неприятностей, значит, он владеет им неплохо. Работать на теле очень трудно: необходимо чувствовать меняющуюся толщину эпидермы, сопротивление игле, движение...

— Осекшись, Петра залилась краской.

— Даже не собираюсь спрашивать, — улыбнулся Майло.

Она тоже улыбнулась.

— Я занималась этим в школе. Ладно, мне пора бежать. Надеюсь, от меня был какой-то толк.

— Я твой должник, Петра.

— Не сомневаюсь, мы скоро сквитаемся. — Перевесив сумку на другое плечо, она направилась к выходу. — Хотелось бы заверить тебя, Майло, что мы во все глаза высматриваем Салсидо, но ты знаешь, как обстоят дела... Извини, убегаю.

— Удачи тебе в суде, — бросил ей вдогонку Майло.

— К счастью, сегодня удача мне не нужна. Дело плевое, и в Санта-Монику переведено только потому, что здание районного суда закрыто на ремонт. Несимпатичный обвиняемый, неопытный общественный защитник, заваленный делами по уши. Сегодня меня ждет триумф! Была рада повидаться с тобой, доктор — будем болеть за нашего Билли.

Мы снова вернулись к столу Майло. За то время, что мы разговаривали с Петрой, к кучке сообщений добавился новый листок.

— Это опять специальный агент Фаско. Похоже, подброшенная картина пробудила и в нем жажду известности.

Скомкав листок, Майло повернулся к двери.

К нам направлялись детективы Корн и Деметри. Остановившись у стола, они посмотрели на него так, словно это была ограда, отделяющая их от свободы. Майло представил меня своим помощникам. Те ограничились сдержанными кивками. Очки Деметри сидели на носу криво, его лысина обгорела на солнце и шелушилась.

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Деметри. Его голос был настолько низким, что казался обработанным с помощью электроники. — В том-то все дело.

Корн засунул палец за ворот. Его высушенные феном волосы резко контрастировали с тонзурой напарника.

— Никаких взбитых сливок с вишней, — сказал он. — Мы все утро проторчали рядом с домом Хейзелдена. Нашли садовника — отлично. Хейзелден заплатил ему за месяц вперед. Этот тип понятия не имеет, где сеньор, ему насрать, куда сеньор уехал. Корреспонденция Хейзелдена растет кучей в почтовом отделении Уэствуда, но без санкции прокурора нам ее не дадут. Вы хотите, чтобы мы получили санкцию?

— Да, — сказал Майло.

— Ладно.

— Стив, в чем проблема?

— Нет, никаких проблем.