– И будет ужасно богатым?

– Да. В конце концов станет невероятно богатым.

– Получит титул баронета, не так ли?

– Да, дорогая.

– Как он выглядит, дядя?

– Как выглядит? Откуда мне знать? Впрочем… он рыжий.

– Дядя, никто не описывает внешность хуже тебя. Если бы я встретилась с человеком на пять минут, то смогла бы написать портрет, а ты как будто о собаке рассказываешь: рыжий.

– Луи невысок, даже скорее мал.

– В точности так, как если бы я сказала, что у миссис Амблби есть маленькая рыжая собачка. Хотелось бы познакомиться с этими Скатчердами, дядя. Мне очень нравятся те, кто сумел утвердиться в мире, хотелось бы увидеть сэра Роджера.

– Теперь уже не увидишь: поздно, Мэри.

– Должно быть, так. Жаль его. А леди Скатчерд что собой представляет?

– Прекрасная добрая женщина.

– Надеюсь когда-нибудь с ней познакомиться. Ты проводишь у них так много времени, дядя. Хотя бы раз упомянул обо мне? Если да, то передай, что я ей очень сочувствую.

Тем вечером доктор Торн опять оказался наедине с пациентом. Сэр Роджер вел себя намного спокойнее и ровнее, чем сутками раньше, не произнес ни слова ни о завещании, ни о Мэри Торн. Но доктор знал, что Уинтербонс и нотариус из Барчестера провели в спальне больного значительную часть дня. Помня также, что великий подрядчик привык выполнять всю самую важную канцелярскую работу посредством именно этих живых инструментов, он не сомневался, что завещание изменено и переписано, так что, скорее всего, когда текст огласят, окажется, что содержание в корне отличается от того, которое прежде излагал сам сэр Роджер.

– Луи не дурак, – заметил Скатчерд. – То есть достаточно сообразительный, чтобы сохранить состояние, не промотав.

– У него хорошие природные способности, – согласился доктор.

– Отличные, отличные, – подтвердил отец. – Сможет разумно вести дела, если только удержится от этого, – указал сэр Роджер на стоявший возле кровати пустой стакан. – Какая прекрасная жизнь его ждет! Неужели променять ее на зелье? – Он в гневе швырнул стакан через всю комнату. – Ах, доктор! Если бы можно было начать заново!

– Возможно, все мы этого хотим, Скатчерд.

– Нет, вы не хотите. Ни шиллинга за душой, и ни о чем не жалеете. А я, так или иначе, владею половиной миллиона и жалею обо всем, обо всем, обо всем!

– Не надо себя терзать, незачем думать о плохом. Вчера вы сказали мистеру Кларку, что живете в мире с собой.

Мистер Кларк – это священник, который посетил его накануне.

– Конечно, сказал. А что еще я мог ответить, когда он прямо спросил? Было бы невежливо заявить, что потраченное на меня время и все мудрые слова выброшены на ветер. Но поверьте, Торн, если сердце печально – печально насквозь, – то короткая проповедь пастора в последний час ничего не исправит.

– Да будет Господь милостив к вам, друг мой! Если подумаете о нем и посмотрите на него, он дарует милость.

– Постараюсь, доктор, но лучше бы прожить жизнь сначала. Поддержите старушку ради меня? А, доктор?

– Вы о леди Скатчерд?

– О леди дьяволе! Если что-то бесит меня сейчас, то это ее светлость, моя жена! Когда я в молодости вышел из тюрьмы, у бедняжки совсем ничего не было, но она ни в чем не виновата, Торн, она ни при чем. Никогда не просила всей этой ерунды.

– Она всегда была вам прекрасной женой! Больше того, была и остается замечательной женщиной. Обещаю во всем ей помогать.

– Спасибо, доктор, спасибо.