– Я решу! Нет, на этот вопрос ты должна ответить сама.

– Должна? – жалобно переспросила Мэри и еще полчаса просидела молча, положив голову ему на плечо.

Торны сплотились против организованной травли и стали относиться друг к другу с еще большей нежностью, но увы: в глубине души доктор оказался так же слаб, как племянница, а возможно, даже еще слабее. Мэри со страхом пыталась решить, как следует поступить: то ли прислушаться к голосу сердца, то ли подчиниться диктату Грешемсбери. Однако дядюшку мучили иные сомнения и едва не сводили с ума при попытке принять решение. Дело в том, что он лично обладал – разумеется, в качестве попечителя – документами, подтверждающими правовой титул поместья. Значительная часть Грешемсбери принадлежала наследникам, указанным сэром Роджером Скатчердом в завещании, а не самому сквайру. Теперь же с каждым днем становилось все более очевидно, что наследство перейдет к Мэри Торн. Обстоятельства уверенно свидетельствовали, что никакие человеческие усилия не в состоянии удержать сэра Луи Скатчерда в мире живых до двадцати пяти лет. Так имел ли доктор Торн право сознательно и намеренно, поскольку любил и Фрэнка, и свою племянницу, препятствовать соединению двух молодых сердец, чей союз мог стать безупречным?

И все же доктор не мог заставить себя поддержать брак. Сама мысль, чтобы, как гласит поговорка, «заглянуть в башмаки мертвеца», была ему отвратительна, особенно оттого, что человек, чью смерть он предсказывал, был доверен ему с такой несомненной полнотой, как сэр Луи Скатчерд. Он не мог упомянуть о своих предположениях даже в разговоре со сквайром, а потому хранил молчание и не давал Мэри ни единого совета.

Кроме того, жизнь изрядно отравляли собственные неприятности, причем весьма серьезные. Экипаж – точнее, почтовый дилижанс доктора Филгрейва – зачастил в Грешемсбери, и они то и дело встречались на улицах, в переулках и на больших дорогах. Казалось, почтенный целитель просто не мог отправиться к пациентам в поместье, не показавшись поверженному сопернику по пути туда или обратно. Пожалуй, одно это обстоятельство не смогло бы всерьез расстроить Торна: куда хуже было то, что доктор Филгрейв лечил сквайра от подагры, когда заболевание только начало о себе заявлять, а милая малышка Нина перенесла корь в пухлых, но таких ненадежных руках.

Помимо этого, возле большого дома был замечен старомодный фаэтон почтенного доктора Сенчери, и стало известно, что неважно себя чувствует и леди Арабелла. В отношении леди Арабеллы слова «неважно себя чувствует», произнесенные вполголоса и с особой интонацией, неизменно означали нечто по-настоящему серьезное. Ее светлость была не только больна, но и напугана. Ей казалось, что сам доктор Филгрейв плохо понимал, в чем дело, и не был настолько уверен в диагнозе и в себе самом, как доктор Торн. Да и как могло сложиться иначе, если на протяжении последних десяти лет доктор Торн досконально изучил леди Арабеллу в медицинском смысле?

Если бы важное восседание в наемном экипаже и торжественный подъем по парадной лестнице могли чем-то помочь пациентке, то доктор Филгрейв, несомненно, сотворил бы чудо. Во время первого визита барчестерского светила леди Арабелла прониклась к нему глубоким уважением, и только постепенно поняв, что хорошо знакомые ей симптомы ничего ему не говорят, начала сомневаться в компетенции медика.

Спустя некоторое время доктор Филгрейв сам предложил пригласить доктора Сенчери.

– Не то чтобы я чего-то боялся, леди Арабелла, – солгал он, опасаясь как за себя, так и за пациентку, – но доктор Сенчери обладает гораздо большим опытом, а в нашем случае, когда здоровье так важно, осторожность не помешает.

В результате доктор Сенчери прибыл и медленно прошествовал в комнату ее светлости. Говорил он немного, возложив миссию на ученого коллегу, отлично справлявшегося со словесной частью работы, но выглядел весьма мрачным и даже не пытался успокоить пациентку.