И обессилила, затихла, оказавшись на руках хозяина. Пригрелась. Лежала и слушала его болтовню, все больше понимая, что ничего уже не изменить, но еще не осознавая — почему, и очень желая это понять.

— Ну, чего ты, чего? Вот глупая. Куда ты? Помрешь ведь. Понимаю, клетка — дом, так нора твоя вовсе — гроб. Не выжить тебе одной-то, мала шибко. Ненавидишь меня, да только зря — боле чем человек сам себя ненавидит — другой не сможет.

Она легонько прикусила его руку, что пыталась погладить меж ушами.

— Что, легче стало? — вздохнул. — Злишься ты на меня. По праву, что говорить. Да только не виновен я. Мать-то твоя меня порвала бы. Тут такое дело — либо ты, либо зверь, другого не дано. Откуда ж было мне знать, что она тебя защищала? Зима ж — выводок окрепший должон быть. А тут на тебе: малявка объявилась. Видно сладилась мать-то твоя по лету, не как все — по весне. Эх, дела-а-а… Ничего, вместе веселей зимовать, пригляжу. Авось ты меня и простишь. А по весне, коль окрепнешь — уйдешь. Все уходят, все проходит…

Тоска мужчины щекотала ноздри кошке совсем как запах недавней шишки.

Где она, кстати?

А-а-а! К ножке стола укатилась?!

Прыжок и лапой по шишке: вон ее, вон вместе с тоской Федора из дому. Прочь!

— Да хорош тебе ее гонять! — засмеялся мужчина. — Вот пойми вас: только спала, а гляди — разыгралась. Ночи мало куролесила? Непоседа ты… А так и буду звать! Ты как — не против?

Он даже сел. И она. Уставились друг на друга, словно только увиделись.

— Здоровенной ж ты станешь и злой, чую.

Она зевнула, щурясь, улеглась под столом на старые половые доски: запах от них успокаивающий, древнее что-то, приятное в глубинах памяти будит.

— О, спать опять наладилась! А мне поверь, прикорни и ты, ну, опять по избе скакать наладишься? Ну, иди ко мне, иди. Чего на холоде-то лежать?

По месту на постели рядом с собой похлопал ладонью. Кошка прищуренным глазом глянула и вытянулась, примостив голову на лапы: дурачок какой! Чего ему надобно? И вздохнула тяжко: а ей что надобно? Что она здесь делает?

Мужчина на руки ее поднял, обнял. Сперва зашипела недовольно: чего спать не даешь? Чего пристал? Но притихла и даже когти не выпустила, отвоевывая свободу. Ненужной она показалась. Пока. Потому как тепло от мужчины идет, покой. Зевнула, сдаваясь, и погладить себя разрешила.

— Спи, Непоседа. Позже я те молока подогрею, покормлю. Молоко доброе, коровка у соседки нашей богата им, а и хозяйка ейная не жадна. Полведра вона тебе отмахнула. Хватит небось на день-то. После еще схожу — не откажет. Серафима Матвеевна и творогу дала — сыта будешь.

Кошка задремала, заурчала, того не ведая: болтай, болтай человек.

— Ой, батюшки, рысь!! — вонзился в мозг резкий, неприятный голос. Кошка встрепенулась, уставилась на неведому зверюшку, что на пороге образовалась. А та причитать:

— Ты ж чего это, Федь, удумал?! Ты не ополоумел часом?! Это ж рысь натуральна! Она и есть! Не, ты глянь, как зыркает! Того гляди порвет…

— Теть Серафима, она маленькая еще…

— Как же! У Августы-то пес на подворье с нее! А дикошара-то, глянь, глянь!

Кошка уже кралась к зудящему источнику неприятного звука, чтобы заглушить его.

— О-ооой, убери ты ее!! — взвизгнула женщина, к дверям входным отпрянула.

— Играется она, котенок…

— Зверь дикий!

Непоседа села, удивленно кося на тетку: кто это зверь дикий? Пришла тут, запах чужой принесла, противный, старческий да мышиный, а еще визжит как полоумная.