— Я вспомнил о той блаженной, — ответил эсквайр так, словно это было очевидно. — И о том, как Гуиналь изобретала свое заклинание. Хэлис тогда сказала, что это похоже на старые сказки о некромантии, которая вызывает образы умерших.

— Хэлис больше друг Ливак, чем мой. Как у нее дела в Келларине? — спросил я невзначай, разглядывая лиловую полосу нового шрама на своей руке.

— Ты уходишь от ответа, — с досадой произнес Темар. — Почему Высшее Искусство так тебя раздражает?

Его досада породила во мне злость.

— В первый раз на мне применили эфирную магию, или Высшее Искусство — называй, как хочешь, — когда я был пленником эльетиммов.

Парень сам спросил, и, возможно, я должен дать ему более полный ответ.

— Тот ублюдок, который посылает их сюда грабить и убивать, он вторгся в мой ум в поисках нужных ему сведений. Я предал мою клятву, моего сьера, самого себя и ничего не мог с этим поделать, будь оно все проклято. Вот что означает для меня эфирная магия. Это случилось и с Ливак, и я не лгал, когда сказал тому вору, что она предпочла бы оказаться изнасилованной. — Я жестко посмотрел на эсквайра. — Ты когда-нибудь встречал женщину, которую изнасиловали?

Темар со страдальческим видом молчал.

— Затем мне дарят твой меч. Как выяснилось — в надежде, что Высшее Искусство, которое в нем содержится, просочится в мой ум, мои сны и даст Планиру ответы, которые он искал. Это сработало, спаси меня Даст, это сработало, но я-то думал, что схожу с ума! Нет, Темар, я тебя не виню. Никто тогда не знал толком, с чем они столкнулись, даже Верховный маг. Но я все равно не могу забыть, что это было Высшее Искусство. Затем был эльстиммский колдун, который пытался запустить свои когти в Архипелаг, во владения Шек Кула. Он использовал Высшее Искусство, чтобы одурачить ту глупую стерву Каеску, оно же ее и убило. Когда он сражался со мной, Высшее Искусство едва не прикончило меня в третий раз.

Я поднял руку и показал Темару исцеленную рану.

— Эта малость не перевесит всех тех ужасов!

— Значит, так ты думаешь обо мне, о Гуиналь и остальных адептах, об Авиле? — возмутился юноша, но вид у него все равно был несчастный.

— Барышня хотела заставить того вора говорить. Как она собиралась это сделать? — парировал я. — Какими такими словами и медовыми пряниками?

Темар помолчал минуту, обдумывая ответ.

— Допустим, есть способы принудить человека сказать правду против его воли, но те способы использовались только тогда, когда дело касалось смерти или когда каждое второе свидетельство показывало вину. Но даже в тех случаях никто не страдал так, как ты, я тебе клянусь!

Я покачал головой.

— Прости, но от этой мысли у меня до сих пор мурашки по коже бегают.

— А твои методы насколько гуманнее? — возразил Темар. — Ты надеешься, что человек скажет правду, если его изобьют в кровь? С Джакотом тебе это не помогло, верно? Разве человек не скажет только то, что ты хочешь услышать, лишь бы прекратить мучения?

Мне нечего было на это ответить. Темар печально вздохнул в напряженной тишине.

— Мне хочется, чтобы ты видел в Высшем Искусстве благо, которое оно может приносить, и забыл о недоверии.

— Я бы рад забыть, — отозвался я с предельной искренностью. — Просто… ну, вообрази, что я сильно обжегся о голую свечу. После этого даже безопасная лампа будет меня пугать, верно?

— Да, наверное. — Эсквайр состроил гримасу. — По крайней мере ты миришься с магами. Остальные их терпеть не могут. Думаешь, твои современники будут так же подозрительны к Высшему Искусству? Думаешь, они когда-нибудь поймут разницу между этими магиями?

— Трудно сказать.