«Ах вот как? Божья или ваша собственная?»

Тут он внезапно впал в гнев. «Вы знаете меня и должны помнить, что между нами никогда не было и тени лжи. Постойте-ка. Видите там нечто? Нечто в человеческом образе?»

«Я ничего не вижу. Совсем ничего».

«Говорю вам, доктор Ди, сей камень отворил врата ада. Эта комната, этот дом уже полны его исчадьями». Он вдруг умолк и словно прислушался к чьему-то голосу. «Вы что-нибудь слышите?»

«Я слышу только ветер. Но довольно этих выдумок, Келли». Я был точно медведь, привязанный к столбу, вокруг коего рыщет лев. «Вы говорите, что в отношениях между нами царит справедливость, но как обстоит дело с вами и моей женой?»

Келли был по-прежнему поглощен созерцанием призрака, сотворенного его собственной фантазией, но минуту спустя вздохнул свободнее. «Тот человек исчез», – прошептал он.

«Я говорил о своей жене».

Он взглянул прямо на меня. «Я не сетую на ее зависть и злобу, – промолвил он, – ибо она теперь в таком плачевном положении. Если ей суждено умереть…»

«Вы так думаете. Или знаете наверняка?»

«Я видел это в кристалле». Тут я разразился смехом, и его негодование возросло. «С нынешнего дня, сэр, я не стану более иметь дела ни с вами, ни с вашей женой, ни с вашей челядью. Я не боюсь никого на этом свете, и никому не удастся толкнуть меня на дурное. Мои предки были честными людьми, и благородство у меня в крови!» Он повернулся и протянул руку, как бы желая схватить камень и то ли отшвырнуть его, то ли забрать с собой. «Разве вы вопрошали сих духов? А не я ли? Не я ли? Эти сеансы, эти явления, и зрелища, и голоса тревожили меня с самого начала. Душа моя не доверяла им и отвращалась от них, но мало того – вы сами помните, сколь часто я искал случая прекратить все это навеки!» Он запинался от ярости, но я внимательно слушал его слова. «Их речи и деянья несут па себе отблеск геенны. Разве я не отваживался противостоять им даже в вашем присутствии, понуждая их исчезнуть или хотя бы прояснить свои туманные и коварные иносказания!» Он по-прежнему пылал гневом и говорил не умолкая. «А теперь вы клевещете на меня, заявляя, будто я сам все выдумал. Это несправедливо, сэр. Стыдитесь!»

Он поспешно вышел прочь, и на мгновение я склонился над камнем: взор мой встретил лишь чистое стекло, такое же пустое, каким было оно па протяжении всех этих дней и сеансов. Я слышал, как он шагает взад и вперед по устланному соломой полу моего кабинета; затем он вдруг вернулся. «Я раскаиваюсь в своей горячности, – сказал он, – ибо знаю, какое бремя вы нынче несете. Стоит ли нам скорбеть над ушедшим, вместо того чтобы трудиться ради наших потомков? Ведь вы согласны, что мы должны продолжать работу, невзирая на недуг вашей жены?» Он взял меня за руку и, хоть я не выказывал к тому расположения, поднял ее и поцеловал мой перстень с Соломоновой печатью. «Вы глубоко увязли в подозреньях и недоверии, – промолвил он, – а ведь рядом с вами надежный брод».

«Пусть так, – отвечал я, – но я не из тех, кто, замочив ноги, уж не тревожится, сколь глубоко он зайдет. Мы с вами выберемся на твердую землю».

«Отлично сказано, мой добрый доктор. И отправимся дальше вместе». Все это время в моей груди кипели подозрения, хотя и не имеющие бесспорных резонов: я, столь преуспевший в изучении древности и удостоенный дивных прозрений, в коих являлась мне мудрость минувших веков, заблудился в лабиринте настоящего и не видел из него выхода. Я, мечтавший о сотворении новой жизни, даже не мог спасти жизнь своей жене. Не произнеся более ни слова, я вновь спустился к ней.

Она лежала на постели в поту, едва ли различая, что творится вокруг, а Одри сидела обочь нее с чистым полотенцем и каменной чашей, в которой была прозрачная и благоуханная розовая вода для освеженья ее лица.