Уф! В квартал мужчины еще допускаются.

Напевая «Fly me to the Moon and let me play among the stars…», легким шагом она входит в «Брюссельскую капусту».

– Добрый день, мне, пожалуйста, три гольдена и пучок моркови, только без листьев.

– Для гольдена не сезон, возьмите боскоп, – бурчит Моника. – Морковочка из Нанта, с лучком и чечевицей – пальчики оближете. Только помойте ее хорошенько. Ботву я оставляю, в ней все витамины. Вот вам еще брокколи, берите, не пожалеете.

Жюльетта вдруг слышит шепоток за спиной:

– Вы только что к нам переехали…

Она оборачивается. Старичок, неслышно подкравшийся в мягких тапках, с очень бледным лицом, но розовыми щечками, одетый в брюки из толстой шерсти и жилет поверх клетчатой рубашки, смотрит на нее, держа в левой руке корзину цветов.

Единственный мужчина увязался за мной на улице, и тому сто пятьдесят лет, да еще в тапках!

– Я видел, как вы выходили из дома…

– Моя подруга уехала, я пока живу в ее квартире.

– А! Значит, и вы туда же… вы из секты!

Это временно.

– Когда-то, давно уже, там и мужчины были. А теперь ни одного не видно. Может, они их убили.

Немудрено, что люди судачат.

– Пока вы ходили за покупками, приезжал фургон электрика.

– Мы его ждали.

– И кто из него вышел – баба! Нет, куда катится мир?

Выходит, боскоп округлее гольдена?

Большой кот, коренастый, на крепких лапах, пушистый, темно-коричневого с рыжинкой окраса, с янтарными глазами и внушительным хвостом, хрипло мяукнув, выныривает из-под куста гортензии. Настоящий лев! Он пересекает двор с видом властелина.

Единственный мужчина в доме – кот! Жан-Пьер! Интересно, кто дал ему такую дурацкую кличку?

Жюльетта смотрит на увитый глициниями фасад.

Карла сказала, что они поставили крест. Поставить крест! Уму непостижимо! Слово-то какое! Почему? Они сумасшедшие? Монашки? Я угодила в монастырь? Мне наденут на голову чепец… а мне совсем не идут шляпки… вот маме очень идут… как и туфли на высоких каблуках… как красиво – женская ножка в мужской руке… мужская рука… мужской голос… дом без мужского смеха… без мужских носков в ванной!

Женщина. Ну конечно.

С лейкой в руке она разговаривает с цветами, давая им напиться. Опускает глаза и, улыбнувшись, машет Жюльетте. Это Симона.

В ее деревне с населением в тысячу четыреста тридцать семь человек жизнь шла по накатанной колее, все друг друга знали, а спать ложились в восемь часов вечера. С коровами-то шутки в сторону, изволь быть на ногах каждый день в пять утра.

Она проработала несколько месяцев в кафе «Круг путешественников», подавая кофе и скверные пироги, и однажды встретила там компанию уругвайцев. Она подсела к ним, и они наперебой рассказывали ей о своей стране, показывая фотографии холмов и долин. Всю ночь она не спала. Уроженке Вогез нелегко пуститься странствовать по свету. Ей оставили адрес в Монтевидео, и это решило дело. Она отправилась, одна, с туго набитым рюкзаком, бороздить дороги Уругвая и Аргентины. Трясясь в пыльных колымагах и переполненных поездах, помогая на фермах за стол и ночлег, она останавливалась где придется, если понравится пейзаж или произойдет приятная встреча. Она перестраивала мир со случайными попутчиками в автобусе, и они расставались, обменявшись адресами, которые она записывала один за другим в блокнотик.

Эта жизнь вдали от Франции продолжалась пять с половиной лет. Она вернулась в Париж с самой дорогой памяткой на руках: Диего! Ее обожаемый сын, рожденный от гаучо, встреченного в одной асьенде, где она трудилась не покладая рук несколько месяцев.