— Я пастор.

— Ты предвзятый пастор, а мне нужен незнакомый пастор.

— Что ты задумала? — прищуриваясь, недоверчиво спрашивает Томáс.

— Исповедоваться.

— Как вчера? То есть теперь ты ищешь другого пастора, чтобы раздеться перед ним и предложить себя? Ты в своём уме, Флорина? — злобно шипит он.

Я озадаченно приподнимаю брови.

— Нет. И я ищу пастора не для этого, а для того, чтобы, действительно, исповедоваться.

— Ты не делаешь этого.

— Но сейчас должна, это традиция. Нужно исповедаться хотя бы раз перед смертью.

— Ты не умираешь, а просто страдаешь ерундой, моришь себя голодом и сводишь всех с ума. Ты пробовала хотя бы раз быть нормальной? Есть нормально? Жить нормально, в конце концов, без всей этой драмы вокруг твоей смерти?

— Я не понимаю тебя, Томáс. И уже не пойму. Поэтому скажу только то, что я хочу умереть. И я готова умереть. Ненавижу, когда вокруг меня разыгрывается драма, поэтому я живу обособленно в Англии. И я должна найти пастора, потому что не знаю, когда у меня снова откажут руки или ноги, слух или зрение. Так что оставайся со своими доводами, претензиями и ранами один в кругу тех, кто идеализирует тебя. А я найду пастора, который выслушает меня и не будет читать мне нотаций.

— Подожди, — Томáс хватает меня за руку и дёргает на себя, вырывая с моих губ стон.

— Боже, не делай так. Иначе меня вырвет, — кривлюсь я.

— Хорошо, прости. Я пастор и могу исповедовать тебя.

— Уверен?

— Да, это моя работа. Я пастор. Мне не помешает личная жизнь.

— Что ж, ладно. Тогда давай сделаем это.

— И где ты хочешь это сделать?

В моей голове идёт абсолютно другой подтекст. Я непроизвольно улыбаюсь и хихикаю. Томáс закатывает глаза и цокает из-за моей реакции.

— Флорина, немного серьёзнее.

— Прости, я… не важно. Я хочу сделать это здесь, — указываю головой на исповедальную кабинку.

— Не лучше ли будет наедине в моём кабинете? Там тебе…

— Нет, здесь или нигде. Я не хочу видеть твоё лицо. Исповедь на то и проводится в этом закрытом месте, чтобы не смущать исповедывающегося. Так что только здесь.

По лицу Томáса пробегает тень.

— Согласен. Проходи, располагайся. Мне нужно предупредить о том, что я буду на исповеди, и чтобы начинали завтрак без меня.

Я не отвечаю ему и вхожу в небольшую и тёмную кабинку. Опускаюсь на маленькую лавку, обтянутую тканью, и жду. Через несколько минут за перегородкой справа раздаётся шорох.

— Я здесь. Ты готова?

— А ты готов?

— Я пастор.

— А я дьявол, вот мы и встретились, — усмехаюсь я.

— Флорина, ты готова исповедоваться?

Тяжело вздохнув, прижимаюсь головой к деревянной перегородке.

— Да, должна. Я просто не знаю, как это делается. Я всегда сбегала или выдумывала что-то, или заговаривала наших пасторов, или что-то ещё. Но я никогда не исповедовалась, отчего постоянно получала нагоняй от родителей. Я не исповедовалась, даже когда собиралась в военный поход, а это было часто. Я любила войну, она для меня была такой весёлой. Но потом их становилось всё меньше и меньше, а отец начал запрещать нам вмешиваться в дела людей. Это были хорошие времена. Так что я должна делать, пастор?

— Говорить от сердца. В чём ты считаешь твой грех и какой из них хотела бы отпустить?

Задумываюсь, перебирая в памяти разные моменты своей жизни.

— Мне не в чем раскаиваться.

— Флорина, — строго рявкает Томáс.

— Но это правда. В чём я должна исповедоваться, если я не считаю себя грешницей? Кажется, что у вампиров всё иначе.