|
Им всем было выгодно уничтожить тебя, Флорина, потому что они боялись тебя. Только тебя. А сейчас, вероятно, те, кто следовал за этими чудовищами, снова ищут тебя, чтобы доказать, что ты ничтожество. Неужели, ты позволишь им это сделать? Позволишь им думать, что та женщина была права насчёт тебя, и ты безвольная рабыня своей боли? Ты же дьявол, а он никогда не прощает своих обидчиков. Он жесток и справедлив. Он воюет, а не ласкает словом. Его обрекли на вечный ад, но он не сдался, а нашёл способ доказать, что он не хуже Создателя и успешно выигрывает сражение.
— Ты говоришь такие красивые вещи, Томáс, а внутри меня тишина, и я так хочу почувствовать каждое твоё слово в своём сердце, но оно молчит. — Оно не молчит, Флорина, ты просто не даёшь ему говорить. Ты заткнула его, чтобы оно не болело из-за сильнейшего горя, которое пережила. И это нормальная реакция на случившееся. — Нормальная? Стан всегда говорил, что я слишком драматизирую. — Нет, это не так. Стан не мог пережить то, что пережила ты. Он не мог быть там. Он не мог ощутить всю боль, которую ощутила ты. И он не может адекватно оценить твоё состояние. Оно нормальное. Это самая правильная реакция, Флорина. Тебя предали, всю твою семью убили, и ты видела это собственными глазами. Любой человек, переживший подобное, сходит с ума. А ты вампир и не могла сойти с ума. Потому что твой организм защитил тебя и спрятал всю боль, заглушив её, дал тебе другое — болезнь для того, чтобы ты могла жить дальше. Но она тебя убивает, а боль так и живёт внутри тебя. Она будет жить дальше, пока не признаешь того, что это было, и ты всё сделала правильно. — Ты думаешь, что если я позволю себе испытывать горе, то выживу? — Если ты позволишь себе услышать своё сердце, то да. Но никто не знает, что там. Горе или боль, желание жить или искать любовь, воевать или созидать, ненавидеть или принимать. Ты тоже не узнаешь об этом, пока не позволишь себе чувствовать. Я считаю, что твоя болезнь — это наказание самой себя за ошибку, которую ты совершила, доверившись не той. Ты казнишь сама себя. Ты сама себе палач. — Я же говорила тебе об этом, — напоминаю ему. — Именно. Только тогда я не мог понять суть твоих слов, а теперь понимаю. — Это страшно, — признаюсь я. — Страшно, Томáс, узнать, что же там… что там внутри моего сердца. Я боюсь. — Знаю. Знаю, Флорина. И это нормально. Бояться узнать свои чувства и признать их страшно. Бояться это приемлемо для любого живого существа. Страх тоже понятен. Но если ты сможешь сделать это, то тебе больше ничего не будет страшно. Вообще, ничего. Никто больше не разобьёт твоё сердце. Я буду рядом. Когда ты решишь, что готова пережить прошлое и открыть своё сердце, я буду рядом с тобой, чтобы поддержать тебя или помолчать, или сойти с ума. Не важно, какой способ лечения ты для себя изберёшь. Важно, чтобы ты рискнула. Я бы слушала его и слушала, говорила с ним вечность, но больше не в силах держать свой разум под контролем. — Прости… я не могу… хочу спать, — выдавливаю из себя. Мои глаза закрываются. Злюсь на себя внутри, потому что это не то, чего я хочу. — Подожди, тебе нужно поесть. Флорина, просыпайся, нужно поесть, — Томáс забирается на кровать и тормошит меня. Я слабо приоткрываю глаза. — Не могу… тошнит… каждый… нет, — едва слышно говорю я, еле шевеля губами. — Я знаю, что тебе может помочь. Вряд ли. Я даже сама не знаю… Что за чёрт? От ужаса мои глаза распахиваются настолько широко, что перед ними скачут чёрные мушки. Томáс грубо сжимает мои щёки и силой открывает мой рот, а затем туда льётся кровь. Горячая, горькая и пульсирующая в моей гортани. — Нет… Томáс… меня… — Не стошнит. |
