– Мне показалось, однако, что синьора Ваннини плохого мнения о матери Эвы. – Джербер вспомнил, как вспылила женщина при их первом знакомстве.

Майя пожала плечами:

– Она и отца Эвы последними словами честит.

– Не знаешь, как давно она здесь служит?

– Нет, но иногда Ваннини говорит о старых добрых временах, когда она командовала целым штатом прислуги и в доме всегда было полно народу. Кажется, Онельи Кателани обычно прибывали сюда летом и устраивали невероятные празднества, которые длились несколько дней, а гости съезжались со всего света.

– А десять лет назад все изменилось, – подытожил Джербер, вспомнив, сколько лет девочке.

Они помолчали.

– Как по-твоему, Эва действительно слышит голос своего воображаемого друга? – задала Майя более чем закономерный вопрос.

– Если у нее шизофрения, то, разумеется, слышит, – отвечал Джербер. – Но еще рано ставить диагноз. Однако, чтобы подкрепить свою историю, Эва развила в себе удивительную способность лгать.

– Что ты имеешь в виду?

– Например, я заподозрил, что она выходила в сеть, чтобы найти информацию обо мне, а сегодня она, как будто случайно, пожаловалась, что интернет не работает. Но ты совсем недавно сказала, что посылаешь диплом по электронной почте.

– Интернет и в самом деле подвисает, – признала Майя, словно пытаясь оправдать девочку. – Но, как ты говоришь, это ничего не меняет: Эва действительно тебе солгала.

Джербер был рад, что обрел союзницу. Обычно люди, живущие рядом с хроническими лгунами, стремятся отрицать очевидное.

Ставя бокал на ступеньку, девушка коснулась его руки. Джербер инстинктивно обернулся и заглянул ей в лицо.

– Ты сегодня хорошо поработал с Эвой, – сказала та, не отводя взгляда. – Пока я укладывала ее спать, она только о тебе и говорила.

Джербер был бы и рад подтвердить, что так и есть, он хорошо поработал с Эвой. Но тревога не отпускала.

Ты нашел свою красивую ручку.

Хоть он и был убежден, что Эва – искусная лгунья, история с авторучкой заронила в нем сомнения.

Джербер вспомнил, как Майя спросила, можно ли из поведения девочки заключить, что ее странности объясняются чем-то еще, кроме шизофрении. Тон, каким был задан этот вопрос, ему не понравился – она будто хотела намекнуть, что есть некая причина, ускользающая от его понимания.

– Что случилось? – спросила девушка, выводя его из задумчивости. – Я что-то не то сказала?

Он хотел бы признаться, что, наверное, не в силах помочь Эве, ибо сначала Ханна Холл, а потом сказочник отняли у него уверенность в себе, а заодно и целые фрагменты его жизни. Сначала он потерял жену и сына, потом и все остальное. Остались какие-то крохи, и он боялся, что ему нечего больше предложить. Может быть, прежний Пьетро Джербер и оказался бы на высоте задачи, но опустившийся тип, в которого он превратился, – лишь тень улестителя детей.

– Во Флоренции бытует легенда о художнике, по творчеству которого ты пишешь диплом, – стал он рассказывать. – Однажды Чимабуэ увидел, как пастушок рисует на скале овечку. И решил стать его учителем, обнаружив талант, который все прочие не замечали.

– Я не знала этой истории, – заявила Майя. – При чем тут Эва?

– Дети часто проявляют из ряда вон выходящие дарования, – сказал доктор. – Но порой это не дарования, а проклятия. Великий мастер может распознать первые. Детский психолог должен уметь определить вторые, а я не знаю, способен ли я еще на это.

– Никто не знает, на что он способен, пока не попробует, – утешила его девушка.