Матт переползал от трещины к трещине, от уступа к уступу, пока ноги не начали подкашиваться от усталости. В какую-то минуту — на полпути наверх — ему показалось, что больше он не сможет сдвинуться ни на дюйм.

Он вцепился в гранитный выступ и обреченно подумал: сколько он сможет так простоять, прежде чем пальцы разожмутся сами собой? Тогда он упадет на острые камни. И умрет. С тем же успехом можно было сдаться врачам — пусть вырежут у него сердце. Какая-то тень на мгновение закрыла собой солнце, улетела и снова вернулась.

Над голым обрывом посреди бесплодной пустыни только одно существо может отбрасывать тень. Это парящий в небе стервятник. Матта захлестнула бешеная ярость. Она поднялась откуда-то из самой глубины души, словно лава в жерле вулкана. Как по волшебству, исчезли куда-то усталость и страх, осталось только яростное желание выжить. Он снова принялся карабкаться — от выбоины к выбоине, от ступеньки к ступеньке, пока наконец, задыхаясь, не вполз на вершину и не остался лежать там без сил, сам дивясь свершенному подвигу.

Матт поднял глаза на слепящее голубое небо и услышал, как, захлопав крыльями, развернулась на лету громадная птица. «Я победил тебя, мерзкий стервятник!» — крикнул Матт и улыбнулся. Эти слова прозвучали точь-в-точь как у Эль-Патрона.

Матт отпраздновал победу бутылкой воды и пачкой печенья. Швырнул камнем в стервятника. Судя по карте, он прошел уже пять миль, и осталось еще примерно столько же. Солнце клонилось к западу, так что, наверное, до темноты он к границе не успеет. Впрочем, Матта это не особо тревожило. Еды у него достаточно, а после успешного покорения утеса настроение было прекрасным.

Он пошел вдоль гребня хребта. Идти стало намного легче, а внизу открывался чудесный вид. Тэм Лин положил ему в рюкзак небольшой бинокль, и Матт часто останавливался, чтобы посмотреть на Опиум. Вид на Ацтлан все еще загораживали горы.

Матт видел длинные, ровные маковые поля и даже крошечные коричневые крапинки, которые могли быть группами работающих идиойдов. Он видел водоочистительную станцию и хранилища для провизии и удобрений. В самом центре ослепительно зеленого лоскутка краснела черепичная крыша Большого дома. У Матта засосало под ложечкой: это была скорбь.

И тогда, на вершине хребта Ахо, Матт дал волю слезам. Он плакал о Селии, запертой на конюшне, и о Тэме Лине, тоже запертом, но по-другому. Ни слезинки не уронил он об Алакранах и их добровольных рабынях Фелисии, Фани и Эмилии. Однако горько оплакал Эль-Патрона, который меньше всех остальных заслуживал жалости, но был ему ближе всех на свете.

Он не мог отделаться от странного ощущения, будто Эль-Патрон все еще жив. Хотя в каком-то смысле так оно и было. Потому что остался жить он, Матт, а пока на свете существует Матт, Эль-Патрон не исчезнет из этого мира.

Матт заночевал на вершине хребта. Недавние дожди заполнили водой впадинки между камнями, и в каждой расщелине зеленела медвежья трава. Там, где ветер нанес немного почвы, распустила свои оранжевые цветы пустынная мальва, и повсюду над поздно цветущими каменными розами оглушительно жужжали пчелы.

Пустыня была полна жизни. Бесчисленные зверушки сновали, летали, копали норы, грызли траву, перекликались... Из невидимых впадин с водой квакали лягушки. Заметив парящего в небе полосатого ястреба, пронзительно заверещала кустарниковая белка. Пересмешник уселся на ветку мескитового дерева и исполнил все песни, какие Матт уже слышал, а в придачу сочинил кое-что новенькое. В предзакатном солнце паслись среди кустов белохвостые олени. Крупный самец потерся рогами о дерево: может, для того, чтобы заточить их, а может, они у него просто чесались — Матт не знал. Высоко задрав хвосты и уткнувшись в землю длинными гибкими носами, деловито промчалась стайка коати.