Муж сумасшедшей. Ник очень спокойный человек, но я не знаю никого, кто был бы склонен к столь же категоричным суждениям по любому поводу. Если бы я ему рассказала правду, он бы меня не понял, да и кто бы стал его за это винить?

– Разве это ее муж? – безучастно вопрошаю я.

– Ну разумеется, муж. А то кто, по-твоему, их молочник?

На экране появляется бегущая строка. У меня едва не отвисает челюсть, когда я читаю: Марк Бретерик, муж Джеральдин и отец Люси.

Но это не он. Точно не он. Я знаю, потому что провела неделю с Марком Бретериком в прошлом году. Сколько в Спиллинге Марков Бретериков, у которых есть жена Джеральдин и дочь Люси?

– Где они живут? – спрашиваю я напряженным голосом. – Ты говорил, что знаешь их дом.

– Корн-Милл-хаус, здоровенный шикарный особняк рядом со Спиллинг-Велветс. Я постоянно мимо него проезжаю на велосипеде.

Мне становится нехорошо, как будто кровь резко прилила к голове.

Я помню историю дома, почти слово в слово. У меня хорошая память на имена и названия. «На самом деле никакой кукурузной мельницы там не было. Мельница стояла рядом, а люди, владевшие им до нас, – напыщенные сволочи. И Джеральдин нравится название. Она не разрешает мне его поменять, хотя я, поверь, старался».

Так кто мне это говорил?

Я провела неделю с Марком Бретериком в прошлом году, и человек, на которого я смотрю сейчас, – определенно не он.

Дело номер VN87

Следователь: сержант Сэмюэл Комботекра

запись 1 из 9 (с жесткого диска ноутбука «Тошиба»,

найденного по адресу: Корн-Милл-хаус,

Касл-парк, Спиллинг, RY290LE)

Узнала я об этом вчера, когда укладывала ее спать в восемь тридцать – и, как обычно, выключила свет и закрыла дверь. При этом почувствовала обычное невыразимое облегчение (не думаю, что смогу объяснить кому-нибудь, как важно для меня закрывать эту дверь) и триумфально вскинула руки – я часто так делаю, когда Марк не видит. Руки мои летят вверх, прежде чем мозг успевает их остановить. Чувство такое, будто сбежала из тюрьмы – кошмар позади, и даже уверенность, что завтра он начнется снова, не может испортить мне радость. Когда Люси отправляется в постель, моя жизнь и мой дом снова мои, и я могу быть собой, я свободна и вправе делать все, что захочу, без оглядки, и все в моей жизни снова «о’кей».

Так было до вчерашнего дня. Я закрыла дверь, вскинула руки, но не успела сделать и пары шагов на свободе, как раздался громкий вопль. Она? Я замерла. Но нет, это не кошка на улице, и не проезжающая машина, и не колокола в церкви через поле (какое блаженство, когда все происходит наоборот: слышишь слабое жалобное хныканье и уверена, что это ребенок, а потом – о, слава Бобу! – оказывается, что это просто сигнализация чьей-то машины, и, значит, опасность миновала). Но в этот раз звуки издавала моя дочь.

У меня есть правило, которое я установила для себя именно на такой случай и придерживаюсь его, что бы ни случилось: как бы я себя ни чувствовала, как бы мне ни хотелось вызвериться на Люси, я делаю все ровно наоборот. Так что я спокойно вернулась в ее комнату, погладила по голове и спросила: «Что случилось, милая?» – хотя на самом деле мне хотелось выхватить ее из кроватки и трясти, пока у нее зубы не вывалятся. Я надеялась, что несколько ласковых слов вернут «статус кво».

Бывают родители столь строгие и внушающие такой ужас, что их дети стараются не раздражать их.