- Что там? - Байрон мотнул головой. - Милиция уехала?

- Милиция уехала, хозяина Лудинг увез, завтра, говорит, вернем. Или даже сегодня к вечеру. А прокурорский сидит. Я его обедом накормила, он теперь в хозяйском кабинете сидит - Майя разрешила, тебя дожидается.

- Угу. - Байрон жевал уже третий бутерброд. - Из прокуратуры?

- Фамилию он назвал, да я забыла. Иваном Алексеевичем звать. Вежливый такой. Пока ты спал, со всеми успел поговорить - и с матерью, и с Оливией, и с Дианкой, и с Зиновьичем...

- А тебя о чем расспрашивал?

- Что видела, что слышала, да не видала ли в последнее время каких-нибудь чужих людей возле дома... А что я видела? Я спала - сурок сурком.

- Слушай, - оживился вдруг Байрон, подтягивая ближе к кровати дорожную сумку. - А зеркало ты по-прежнему на ночь занавешиваешь?

- А ну его! - Нила усмехнулась. - Днем-то я в него смотрюсь, в этом я уверена. А кто ночью из него выглянет? Не знаю. Вот и завешиваю.

- Ликер! С собой привез. Ликеру хочешь? Вкусный - кокосовый. Ну давай, давай! На донышко. - Налил ей ликера, себе - виски. - Деда, говоришь, завтра привезут? Наверное, в гостиной положим. А гроб? И все такое?

- Да ты не беспокойся об этом: Андрей Григорьевич сам обо всем заранее позаботился.

- То есть?

- Еще в прошлом году ему гроб аж из Москвы доставили. Весь лаковый, с ручками, а внутри даже подушечка из толстого шелка... голубенькая...

Байрон закурил, пристроив пепельницу на одеяле.

- Нила, а мы с ним ночью о Домзаке говорили, и он тебя вспомнил. Говорит, если б не ты, не выжил бы. Это после того, как на острове всех зеков расстреляли... И когда он домой под утро вернулся, а ты его встретила...

Нила пригубила ликер, причмокнула.

- И правда вкусный. - Вздохнула. - Вон даже о чем вспомнил!

- А ты забыла?

- Как же такое забудешь, Байрон? - Она посмотрела в окно. - Такое и захочешь, а не забудешь. Он же всегда такой крепкий был, плечистый, с лица хоть и строгий, а светлый. А той ночью я его как увидела, так и ахнула всем сердцем. Не узнать было хозяина: пуще мертвеца заявился. Глаза тухлые, лицом осунувшись, качается, то заговорит, то вдруг умолкнет, и все как-то бессвязно, бессмысленно... а то даже засмеялся - тихонечко, у меня от его смеха нутро сжалось в ниточку... Чего я тогда понимала? Я ж из деревни кое-как выбралась, радовалась, что к хорошим хозяевам в няньки попала, жизнь сытая, работа - не в нищем колхозе горбатиться. И мозгов у меня было, как у воробья. И откуда что взялось - до сих пор не пойму. Я его сердцем проникла. Поняла: вот-вот - и погибнет человек заживо. Словно бы в ад попал - одна рука надо льдом торчит. Вот я и догадалась за эту руку схватиться.

- Сколько тебе тогда было? - спросил Байрон, разглядывая светло-коричневую жидкость в стакане. - Двенадцать?

- Тринадцатый шел. - Она покивала. - Ты вон про что! Но тогда я про это и думать не думала. Все забыла - только б руку не выпустить. А что до греха... - Она вдруг перешла на шепот: - А я тот случай и грехом не считаю. В ближайшее воскресенье сбегала поутру в церковь и свечку Богородице поставила - за избавление раба Божия Андрея от погибели. Но сама - не покаялась. Молода была, упряма... - Она снова улыбнулась. - Через неделю или две поймал он меня как-то в темном углу и руку исцеловал. - С гордостью вытянула перед собой правую руку. - Вот эту. Молча исцеловал и ушел, а я все поняла: иногда даже бабы умнеют скоро. - Помолчала. - С фронта письма писал, так обязательно приписывал привет святой мученице Неониле. Бабушка твоя смеялась...

- А она знала о ваших... отношениях?

- Она про все знала. Ведь Андрей Григорьевич был ходок хоть куда. И меня часто навещал. Лютый он бывал... У меня с деревенской поры кукла тряпичная была, так когда он разъярится в постели, я ту куклу зубами схвачу и терплю, чтоб не закричать.