|
Байрон взял ее за руку, развернул к себе и поцеловал в губы. "Вот начало, - сказал он. - Что дальше?" Лента молча втащила его за руку во двор. Сняла ботинки с коньками и в толстых шерстяных носках поднялась наверх, в свою маленькую низкую комнатку. Даже не обернулась ни разу, чтобы проверить, идет ли Байрон следом. Не включая света, она разделась и только тогда подала голос: "Чего ждешь? Это и есть - дальше". Домой он вернулся поздно, но родители этого не заметили: в спальне горел свет, оттуда доносился металлический голос матери, лишь изредка прерываемый жалобным скулежом отца. Байрон разделся и лег поверх одеяла. Тело пылало. Голова покруживалась. Что-то случилось. Он читал в книгах, что это переворачивает жизнь человеческую, причиняет страдание или дарует небывалую радость. Ничего подобного! Он чувствовал горячую пустоту в сердце и ощущал изматывающую дрожь во всем теле. Даже пальцы ног дрожали. Они стали мужчиной и женщиной одновременно. Он впервые увидел, как улыбка преобразила ее скованное, вечно стылое лицо, как расплылись ее смягчившиеся губы и расширились вечно прищуренные глаза. Они молча лежали на скомканной постели, и Лента гладила его спину своей узкой ладонью. "Почему твоя койка стоит косо?" - спросил он шепотом. "Я вижу хорошие сны, когда лежу в северо-западном положении. Это глупости, но ты не смейся". А через месяц ее зарезали в новой гостинице. Бритвой по горлу. В школе говорили, что она сама напросилась в компанию приезжих с юга - торговцев мандаринами. Пила с ними вонючий коньяк. Потом уединилась с одним из южан в соседнем номере, отдалась ему, "как распоследняя шлюха", после чего почему-то набросилась на него со столовым ножом. Мужчина сначала отбивался от нее с пьяным смехом, но когда ей удалось-таки полоснуть его лезвием по груди, выхватил складную бритву и прикончил ее одним ударом. Как собаку. Байрон не пошел на похороны. "Она сама этого хотела, - думал он, прислушиваясь к надрывно-фалшьшивым звукам похоронного оркестра. - Ведь она говорила мне, что однажды обязательно попросит меня об одном одолжении и даже взяла с меня клятву, что я не откажу ей в просьбе, какой бы странной или даже страшной она ни была. Она не стала дожидаться... или просто пожалела меня..."
Он резко встал со скамейки, потянулся и, закрыв за собой узкую калитку в ограде, направился к выходу. Бабушка, отец... северо-западная Лента... Чем же она болела? Забыл. Как забыл и все свои обиды на отца - вспоминался только жалобный его голос. Да обстоятельства нелепой смерти: бьющийся в эпилептических корчах мужчина, неудержимо надвигающийся по обледенелой мостовой огромный грузовик... Старухи все еще судачили на лавочке у входа. - Можно составить вам компанию? - галантно поинтересовался Байрон, опускаясь на край скамьи. - Ты не Бароном ли Тавлинским будешь? - спросила старуха с редкими седыми усиками и россыпью крошечных родимых пятен на щеках. - Байрон. Он самый. - Он налил в пробку виски, протянул собеседнице. Со здоровьицем. Та с усмешкой взяла пробку, понюхала и выпила. Ее товарка расправилась с виски таким же манером. - На деда похож, - сказала маленькая. - Вылитый. - Змею от змеи не отличишь, - сказала высокая усатенькая. - Прости меня, грешную, но дед твой был козел козлом. Убили, говорят? - Убили. - Свят, свят... Старухи разом перекрестились. - На том свете Господь разберется... - неопределенно проговорила маленькая. - Всем воздастся. - Ему-то достанется, - без злобы сказала высокая. - Я сама в Домзаке жила, сколько раз его там встречала - не счесть. Одно время к Наде Зверевой наладился, она тогда как раз с мужем развелась. А как она забеременела, так он ее и бросил. С тех пор она и запила. Потом и замуж вышла, а все равно пила не переставая... и второго мужа потеряла... - Сама виновата. Кто ж его не знал? Все знали. - И ты, что ли? Маленькая задохнулась от негодования. |
