- Миной ступню оторвало. В Чечне.

- Мина! Понимаешь? Мина, а не Бог с его присными правит всем этим сраным миром! И не на кого оглянуться... Раньше я хоть на Мишку оглядывался... А теперь - не на кого. Делай, что хочешь. Вот я и буду делать, что хочу. Валар.*

- Я даже не спрашиваю - что.

- У меня своя информация, Байрон. Я, лорд, сперва сам во всем разберусь, а уж потом пусть кто угодно разбирается: все равно будет правдой то, что я сделаю!

- Ты деда убил?

- Иди ты к едреной фене, Тавлинский! - Виктор налил в стаканы. - За дом спасибо старику. Кстати, ведь отчество у меня - Андреевич! А? Вдруг он и вправду мне родной отец? Как же я на родного отца - да с топором?

- А у меня - Григорьевич! - со злостью ответил Байрон. - Это еще ничего не значит. Но если я буду твердо уверен в том, что ты деда убил...

- Ну и что? Убьешь? А на кой хер мне эта жизнь, ты подумал? И твоя, кстати, жизнь, на кой она тебе ляд сдалась? Мы сданы в утиль, братан. Делай, что хочешь. Живи, как знаешь. Россия такая. Хотя... какой еще ей быть сейчас? Я Россию не виню. Слишком она велика, чтоб на нее оглядываться. - Он поднял стакан. - На посошок? Давай. Сегодня же мать отправлю в новый дом, слово даю. А у меня еще кой-какие дела остались... Пошли! Ну чего ты застрял? Фокус покажу. Фокус-покус.

Байрон присел на колченогий табурет, брошенный переселенцами, и молча наблюдал за Звонаревым, который пристраивал две пустые бутылки в стенной нише.

- А теперь - опаньки! - крикнул Виктор.

Выхватив пистолет, он разбежался, сделал кульбит и первым же выстрелом разбил бутылку. Выдохнув, сделал кульбит назад и вторым выстрелом разбил оставшуюся бутылку.

- А говорят, что Макаров - говно! - крикнул он, задыхаясь. - Хочешь попробовать?

Байрон затряс головой. Нет. Он и без того был уверен, что в случае необходимости этот Звонарев перебьет всех, кто встанет на его пути. Без цирковых фокусов и без злобы. "Но фигляр, - подумал он с внезапной злобой. Шут гороховый - тем и опасен".

- Бывай! - Байрон встал и, слегка покачиваясь, направился к воротам. Из меня стрелок хреновый.

- Чего? - не расслышал Звонарев.

- Мать увози! - откликнулся Байрон. - Чем раньше, тем лучше!

Он проклинал себя за то, что поехал в Домзак, за разговор со Звонаревым, а его - за это идиотское шутовство с пистолетом ("Тоже мне Гарри Гудини!"), за бессмысленное питье без просыху, за Оливию и Диану... За все. Но легче от этого не становилось.

Солнце стояло уже высоко, и машина нагрелась. Байрон опустил боковое стекло и закурил. Ну вот, он встретился со Звонаревым - и что? Что он узнал? Почти все. Но в этом "почти" таилось слишком многое, чего он еще не понимал или отказывался понимать. Например, зачем Виктору Звонареву убивать старика Тавлинского? Месть за брата, которого он обожествлял, месть мистеру-миллионистеру? Это что-то вальтерскоттовское, средневеково-романтическое... Но, похоже, он сам склонялся скорее к тому, что виновниками убийства были сыновья и внук Таты. При этом, однако, поправил себя Байрон, Звонарев не исключал и виновности Тавлинского-старшего. Если это так, то именно он и убил старика. А матушка скрывает, что в ту ночь спала с Виктором. Это, конечно, ее право. Тем более что Звонарев, кажется, и сам не очень-то убедительно говорил о киллере, посланном Обезьяном.

Байрона передернуло от воспоминания о водке и грибках, которыми они с Виктором отмечали знакомство. Что ж, Шатов есть Шатов. Живут здесь картошкой с грибами да водкой "Тавлинской". Это вам не Москва. И пока Шатов хоть чуть-чуть не сравняется с Москвой, все будет продолжаться: бедные, которые беднее бедных, картошка, огурцы, грибы, убийства, зависть и упование на судьбу, которую они ошибочно принимают за Бога, живущего на улице Жиржинской.