у вас недостало времени. Оно так понятно! Это иногда случается, — продолжала герцогиня разыгрывать свою роль, в то же время зорко отмечая, как собеседника охватывает беспокойство: он то краснел, то бледнел, — но во сне меня это оскорбило. Часто во сне бываешь гораздо чувствительнее, чем наяву. Проснувшись, я подумала, что должна, наконец, на что-то решиться.

— Бланка, — смутившись, произнес дон Мануэль, — я не понимаю, вы говорите такие слова и при этом так спокойны…

— Вам служба помешала, друг мой, распечатать мое письмо? Все служба! Пожалуйста, отдайте мне его!

— Бланка…

— Дайте мне письмо назад! Оно у вас не распечатано.

— Я не могу объяснить себе, как вы… право, вчера была такая гонка…

— Вы не можете объяснить себе, откуда я знаю, что вы не распечатали и не читали моего письма? А сон, друг мой, вы забыли мой сон? Пожалуйста, дайте же письмо, я прочту вам его. Тут мы найдем на это время, тем более, что вы еще должны уделить мне сегодня несколько часов.

— Я вижу, что вы смилостивились, Бланка, вы хотите прочесть мне письмо, и я принимаю это как знак примирения, — сказал Мануэль, подавая ей записочку.

Она, не задумываясь, распечатала ее. «Прошу вас, друг мой, — читала она, — приходите ко мне завтра в любом случае. Я буду ждать вас непременно. В знак того, что вы будете, вставьте, если возможно, в петлицу мой любимый цветок…» — герцогиня помолчала, взглянув на Мануэля.

— Недостающий цветок, значит, выдал меня, — рассмеялся дон Павиа, вставая, чтобы поднести ее ручку к своим губам. — Я самый неблагодарный и недостойный человек! Признаю это и прошу милостиво извинить мою непростительную забывчивость.

— Забывчивость, — повторила герцогиня, погрозив ему пальцем. — Садитесь, Мануэль. Размышляя в эту бессонную ночь о нашем положении, я решила, что лучше будет для нас обоих откровенно обсудить вместе это положение, объяснить себе, что мы незаметно, постепенно навязали друг другу какие-то обязательства, которыми со временем все больше и больше будем тяготиться. Поймите меня, Мануэль, такое положение тягостно для нас обоих, а потому лучше будет… — герцогиня замялась.

— Вы хотите сказать, — продолжил за нее дон Мануэль, — что лучше будет сбросить с себя эту тяжесть? Я думаю, что вы правы, Бланка! Только позвольте мне высказать одно пожелание: я хочу, чтобы наша дружба не пострадала от этого!

— Вы меня поняли, Мануэль! Отношения наши должны измениться — мы должны стать свободными. А что касается того, чтобы остаться друзьями, то я могу дать вам самое лучшее доказательство моего дружеского к вам расположения.

— О, как вы радуете меня сегодня своими словами, Бланка! — воскликнул Мануэль, и, казалось, тяжелая обуза свалилась с его плеч. Герцогиня это заметила. — Теперь лишь я вполне чувствую вашу доброту! — добавил он.

— Вот вам доказательство моей дружбы. Расставаясь с вами, мне приятно было бы видеть вас женатым.

Позвольте мне быть вполне откровенной, как, впрочем, и подобает друзьям. Я искренно порадовалась бы, видя, что вы избрали себе подругу жизни. До сих пор, Мануэль, вы жили, как бабочка, вы любили, порхали с цветка на цветок, прильнув то к одному, то к другому, вы были донжуан. Но наступила пора избрать, наконец, постоянный цветок и угомониться.

— Я удивлен и восхищен благородным спокойствием, снизошедшим на вашу душу! — воскликнул Мануэль.