|
И Морвеном ему не бывать, проживи он хоть сотню лет. Он ничуть не лучше любого уличного оборванца. Его мать была прекраснейшей женщиной на свете — и любила меня! Боже мой, какое это всё — таки счастье, быть любимым, особенно такой женщиной! Клянусь Богом, она была настоящей женщиной! Она была готова всё отдать для меня, отдать с радостью и благодарностью! Всё! Слышишь, негодяй? — ВСЁ!!! Я так и не женился на ней! Вы слышите меня, Грант? Я призываю вас в свидетели, запомните мои слова: мы — я и мать этого мерзавца — никогда не были женаты! Ни по какому закону — ни по шотландскому, ни по английскому, ни по французскому, ни по какому другому! Он незаконнорожденный ублюдок и может убираться отсюда куда глаза глядят! О, да! Будь так любезен! Давай, женись на своей красотке, когда тебе заблагорассудится! Ты же сам себе хозяин! Над тобой нет теперь никакого закона — абсолютно никакого! — так что ты свободен, можешь идти на все четыре стороны и делать, что Бог на душу положит! Я умываю руки! Значит, будешь делать всё, что захочешь? Давай, давай! Мне от этого только легче! Лучшего возмездия и не придумаешь! Только скажу тебе одно: как только узнаю, что ты женат на этой девке, так сразу же возвещу всему миру, кто ты такой. Стоит только шепнуть на ушко кое — каким сплетникам и сплетницам, что следующего лорда Морвена им и днём с огнём не найти, и тебе конец! Ха — ха — ха!
Он разразился дьявольским смехом и откинулся на подушки с лицом, тёмным от бешенства и невыразимой ярости, готовой вот — вот выплеснуться, словно горячая лава из огнедышащего вулкана. Оба юноши безмолвно и ошарашенно смотрели на него. Донал сочувственно оглянулся на Форга, на которого обрушился весь этот шквал безудержного отцовского гнева. Тот побелел и дрожал от отчаянного смятения — жалкое существо, сокрушённое жестоким родителем. Когда граф замолчал, какое — то время он продолжал неподвижно стоять, так и не говоря ни слова, но потом лицо его исказилось, он пошатнулся, и из горла его раздался короткий сдавленный стон. Донал помог ему добраться до стула. Форг упал на сиденье и бессильно прислонился к спинке. Его лицо было мокрым от слёз. Было страшно думать, что юноша, способный на такие сильные чувства по отношению к преходящей мирской чести, может оставаться безразличным к собственной совести и нравственной сущности своих поступков, и может быть настолько равнодушен к мучениям девушки, что готов пожертвовать её счастьем и спокойствием ради собственного удовольствия, хотя и воображает себя влюблённым, — а может, и действительно любит её больше всех на свете. Ибо Донал и раньше мало доверял словам Форга насчёт будущей женитьбы на Эппи, а сейчас верил ему ещё меньше. Эти мысли пронеслись в его голове почти безотчётно: он был слишком поглощён кипевшими перед ним страстями. Лорд Морвен тоже, казалось, утратил всякую способность двигаться. Он лежал с закрытыми глазами и тяжело дышал. Через несколько минут он сделал слабый знак рукой. Донал решил, что тот хочет позвать старого дворецкого, и позвонил. Вскоре в комнате появился Симмонс и, увидев, в каком состоянии находится его господин, немедленно поспешил к буфету, вытащил какую — то бутылочку, налил оттуда немного бесцветной жидкости, добавил воды и подал стакан графу. Лекарство подействовало быстро. Граф приподнялся, опираясь на подушки, и хриплым зловещим голосом произнёс: — Подумай о том, что я тебе сказал, Форг! Если сделаешь так, как я велел, никто об этом не узнает. Если же ты мне воспротивишься, пеняй на себя. А теперь ступай! Донал повернулся и вышел. Форг не двинулся с места. Что теперь делать? Как на всё это смотреть? Донал чувствовал себя совершенно растерянным. К счастью, у него было достаточно времени для того, чтобы подумать и помолиться, а ведь молитва — это высшая форма размышлений. Ему открылась тайна, способная круто изменить судьбу как молодого графа, приходившегося Доналу врагом, так и его младшего братишки, который был Доналу другом. |
