— Это метеорит, зовущийся у нас гром-камнем, — объяснил мне главарь. — Считается, что он приносит счастье.

— Хорошенькое счастье, если заедут им в голову, — кисло отозвалась я, и он громко рассмеялся.

— Изабель Треслов-Фосетт, вы демонстрируете чисто туарегский образ мысли! Даже в самых плохих обстоятельствах вас не покидает чувство юмора.

Туарегский! Почему это раньше мне не пришло в голову? Не понимаю, о чем я думала. Я-то считала, что этот тип — преступник и прячет лицо, чтобы его никто не узнал, а оказывается, такова традиция. Я посмотрела на него с новым интересом, хотя и не без холодка, бегущего по спине. Когда Таиб сообщил, что предки его — туареги, мне это очень понравилось, еще бы, какая экзотика! Теперь на меня снова нахлынули воспоминания об уроках кровавой истории, которые мне преподала мать. В 1881 году колонна французской армии под командованием полковника Флэттерса совершала экспедицию в Алжирский Хоггар, чтобы наметить маршрут предполагаемой транссахарской железной дороги. Туареги заманили французов в холмы, где их ждала ловушка, прижали к пустыне и безжалостно вырезали всех до единого. Следующая, гораздо лучше подготовленная экспедиция, возглавляемая Лами и Фуро, подверглась непродуманному и безответственному нападению отряда четырех тысяч туарегов верхом на верблюдах. Они были перебиты картечным огнем, в живых не осталось никого — ни воинов, ни верблюдов. В детстве туареги для меня были все равно что индейские воины чероки или сиу, храбро сражавшиеся против врагов, обладающих огромными преимуществами, предоставленными им так называемым прогрессом. В кино я всегда была на стороне краснокожих индейцев в их борьбе против ковбоев, поэтому сочувствовала и туарегам, воюющим против самодовольных французов, возжелавших приручить дикий и свободный народ. Что-то в этом роде моя мать собиралась проделать и со мной. Но, оглядываясь на прошлое, я должна была признать, что в этих воинах пустыни всегда проглядывало и нечто зловещее: холодная жестокость и беспощадность людей, которым наплевать на все, кроме собственных понятий о чести и свободе. Теперь в это вековое противостояние старого и нового вовлечена и я, пешка, загнанная в угол. Прежний настрой в духе «иншалла», охвативший меня с час назад, теперь начал угасать.

— Вы знаете, как меня зовут, но сами не представились, — помолчав, сказала я. — Может быть, удостоите меня чести узнать ваше имя?

— Некоторые зовут меня Феннеком в честь африканской лисицы, обитающей в пустыне. Другие именуют Ташельтом. Знаете, есть тут у нас такая рогатая гадюка, — ответил он, нисколько не развеяв страха, растущего в моей груди.

— А настоящего, личного имени у вас нет? — спросила я, вспомнив, что где-то читала, как важно для заложника установить с похитителями эмоциональный контакт, чтобы в нем видели не безликого пленника, а живое человеческое существо, которое уже не так-то просто хладнокровно убить.

— Я никому не называю своего имени на языке тамашек и уже давно им не пользуюсь.

— Похоже, вы его стыдитесь, — сказала я, наверное, слишком смело.

Его это, видимо, задело, и он резко вздернул подбородок.

— Стыжусь? Ни в коем случае. Туарег гордится своим родом. Это чувство родилось и умрет вместе с ним. В моем имени заключена вся моя родословная. Оно ничем не запятнано.