Генерал даже не понял, что отдал мяч. Если разговариваешь с человеком, нужно не просто смотреть на него — нужно постараться его увидеть. Майор Ортнер не стал тушировать противника сразу, растянул удовольствие.

— В нашем выпуске это называлось иначе, господин генерал.

— То есть?

— У нас говорили: мы все сиживали на одном толчке.

Не хамски, а почтительно. Сам напросился.

— Вот как?.. Этого, впрочем, следовало ожидать: каковы времена — таков и контингент…

— Как утверждал великий Мольтке, — Майор Ортнер даже чуть поклонился, — материал всегда один: глина. И только от мастера зависит, что он захочет — или сможет — вылепить: ночной горшок — или голову Афины.

Генерал поджал губы. Но ведь отвечать все равно придется…

— Вы уверены, что такой текст есть у Мольтке? Я что-то не припомню…

— Не сомневайтесь, господин генерал.

— М-да… Ладно. Я к вам, собственно, по делу, майор.

— Да, господин генерал?

— Мой олух, — генерал указал на водителя, — перед дорогой не посмотрел свечи. И запасных не взял. Не поверите: каждые полчаса мотор перестает тянуть, приходится останавливаться. У вас не найдутся запасные?

— Сейчас узнаем, господин генерал.

Майор Ортнер взглянул на водителя. Взглянул не акцентированно — вот только этого недоставало. Ведь и так все ясно: идет игра; так поддержи ее! забей второй мяч. Всего трудов-то: разведи руки, изобрази растерянность на роже, пробормочи «виноват». Харти именно так и поступил бы… Нет — этот крестьянин засуетился, выскочил из машины — и к багажнику. Майору Ортнеру сразу стало скучно.

Зато генерал опять смотрел хозяином.

— Кстати, майор, как прикажете понимать, что ваш подчиненный позволяет себе стоять спиной, когда рядом находится генерал? Это что — тоже новые веяния?

У майора Ортнера застыло лицо, но он даже головы не повернул.

— Харти!

Харти вздрогнул, очнулся, поглядел через плечо, увидал генеральский мундир, встретился с ледяным взглядом… Штаны расстегнуты, руки заняты… Он повернулся и заставил себя вытянуть руки по швам.

— Виноват, господин генерал!

В глазах генерала блеснул еле сдерживаемый смех.

— Надеюсь, майор, вы помните, как квалифицирует такие ситуации дисциплинарный устав…

Генерал сделал знак своему водителю — и «опель-адмирал», неслышно тронувшись, влился в поток войск. Спасибо, что не распорядился поменять свечи на месте, а то бы мне и Харти этот денек запомнился надолго, признал майор Ортнер. Он взглянул на Харти, на его мокрые штаны.

— Что-то у тебя сразу не заладилось, ефрейтор. Может — повторишь попытку?

Ехать в след генералу не хотелось. Дадим ему пятнадцать минут, он успеет о нас забыть, а там как-нибудь разминемся…

Чтобы убить время, майор Ортнер подошел к лежавшему на брюхе, черному от копоти танку. Танк весь поник, и только его длиннющая фирменная антенна тянулась, тянулась ввысь, словно силилась поставить танк на катки. Это был чешский LT-38, классная машина; однажды майору Ортнеру довелось на таком прокатиться и даже пару раз пальнуть из пушки. Тоже чешской, шкодовской 37-миллиметровки. Незабываемое впечатление, едва не оглох. Разумеется, стреляли не в боевой обстановке, а якобы пристрелочно. Но все равно — что-то в этом было…

Майор Ортнер осмотрелся. Танк был подбит на дороге; когда он догорел, его оттащили на обочину: на дороге желтели песком дыры от вывернутых при этом булыжников. Следов от попадания снаряда не было.