— К пулеметам, — сказал Тимофей.

13. Жизнь и мнения Иоахима Ортнера, майора

Майор Иоахим Ортнер проснулся за мгновение до того, как пальцы Харти коснулись его плеча.

Собственно говоря, он проснулся раньше, — когда в сон внедрился треск мотоциклетного движка. Сознание отметило: мотоцикл, — но сон преодолел эту помеху и даже попытался восстановить свою поврежденную ткань — что-то прежнее продолжало сниться. Однако треск мотоцикла нарастал, пока не превратился в грохот, который вдруг оборвался рядом с хатой, в которой спал майор Ортнер. Послышался разговор (очевидно, мотоциклист говорил с часовым). Говорили громко, бесцеремонно. Вот прозвучало «Майор Ортнер»… Каждое слово было отчетливо, но сознание отгородилось от этих слов, отказывалось вникать в их смысл. Надо было все же прикрыть окно… Эта мысль всплыла на поверхность сна, но не смогла его вытеснить. Несколько мгновений мысль и сон сосуществовали в одном пространстве, как на качелях, сон не собирался уступать своей территории, однако тупо упираться — не в его природе, и потому он схитрил: пропустил мысль в полезном для себя направлении. Получилось так: лучше спать в духоте — но все же спать… Неплохо придумано. Майор повернулся на другой бок — и словно нырнул в воду — стал погружаться в небытие. Попытался припомнить: а что ж ему перед тем снилось? — уж наверное что-то приятное, если захотелось вернуться в тот же призрачный мир. Но даже засыпая майор знал, что вернуться в прежний сон не сможет, легко смирился с этим, и отключил мыслительный процесс, наслаждаясь последними каплями покоя.

Еле слышно скрипнула дверь.

Запели доски пола под неслышными шагами.

— Господин майор…

Харти в одних трусах. Босиком.

— Господин генерал вызывает…

Фитиль керосиновой лампы на ночь зажат до предела, пламя — тонкая белая полоска — света почти не дает. Да и стекло лампы — это майор Ортнер только сейчас осознал — закопчено донельзя. Конечно, видел он это и перед тем, как лег спать. Вот так же сидел на кровати, опустив босые ноги на крашеные доски пола, и бездумно смотрел на пегие разводы на пузатом стекле. День был трудный, пришлось задержаться во второй роте дотемна; вернулся пустой; мыслей не было: им не на что было опереться… Все же надо бы распорядиться, чтоб стекло отмыли. Впрочем, с чего ты решил, что еще когда-нибудь увидишь эту лампу?..

Майор Ортнер поглядел на светящийся циферблат ручных часов. Только-только перевалило за полночь. В такое время добрые дела не начинаются…

И поспал-то совсем ничего. Не больше часа.

Потер ладонями лицо. Нет, нужно умыться…

Взглянул на Харти. Встревоженная рожа.

— Принеси воды. Не из бочки — из колодца.

Достал из-под подушки «вальтер», вложил в кобуру. Зачем вызывают, что там могло случиться, — не думал. Если нет информации — в гадании нет смысла. Тем более — на войне.

Не спешил.

Если летишь навстречу судьбе — а иначе ночной вызов трактовать невозможно, — поневоле стараешься продлить жизнь обычную, жизнь, которая складывается из простых вещей и простых действий, ценность которых становится вдруг очевидной. Продлить жизнь без судьбы.

Он понимал, что притормаживает, но насиловать себя, заставлять себя ускориться не стал. Надел брюки — посидел. Может — минуту, может — и того меньше. Посидел — пока не иссякла внутренняя потребность в этом. Затем натянул сапоги — и опять посидел. Неторопливо обмылся из таза. Только после этого ощутил свежесть и движение внутри себя: тугая, поблескивающая металлом пружина, поворачиваясь вокруг своей оси и одновременно разворачиваясь, стремительно всплывала из внутреннего космоса.