— Знаете, майор…

Обер-лейтенант опять глядел куда-то вдаль, его заскорузлые носки досыхали на утреннем солнце, куртка так и лежала в траве. Слава богу, что нас никто не видит…

— …это ведь у меня далеко не первая война. Кое-что повидал. Есть некоторый опыт. И вот что я вам скажу: на фронте в первую очередь погибают новички. Причина простая: страх парализует их чувства. Они смотрят — но не видят, слышат — но из всего диапазона звуков воспринимают лишь те, что издает пляшущая вокруг них невидимая смерть. Звуки не предупреждающие, а сообщающие о событии, уже ушедшем в прошлое. Пользы от такой информации — нуль. Их мозг молотит вхолостую. И потому бой — а каждый бой ясен и точен, как шахматная партия, — воспринимается ими, как хаос, как рассыпанная мозаика. Их мысль не в силах это охватить и оценить, потому мозг вцепляется в какую-нибудь деталь, как в спасательный круг. Потом мозг вцепляется в другую деталь, в третью… Для смерти новичок — созревший овощ, срезать который не составляет труда.

Обер-лейтенант замолчал. Как актер, даже знающий текст, привычно ждет реплику суфлера (всегда проще ступить на твердь, чем в пустоту, пусть даже ты стократ уверен, что пустота только в твоем воображении, а ступишь ты в любом случае на привычные, давно не крашеные доски сцены), так и он паузой предоставил майору Ортнеру возможность любой банальностью превратить монолог в диалог. Это было предложение вместе строить мост между ними.

Не получилось.

Обер-лейтенант кивнул какой-то своей мысли, снял очки и сощурился на солнце.

— Боятся все, — сказал он. — Боится каждый. Но опытного солдата смертельная опасность мобилизует. И происходит чудо: время схватки, время боя для него замедляется, растягивается безмерно, иногда даже останавливается. Это позволяет ему успевать. Он контролирует всю ситуацию. Видит все (каждый метр пространства! причем одновременно), слышит все; а самое главное — чувствует врага. Чувствует каждый взгляд, который зафиксировал его. Вы меня понимаете, майор? — он работает на идеальной обратной связи. Почувствовал взгляд — и контакт уже установлен. Он читает мысли врага одновременно с их возникновением. А поскольку между мыслью и действием всегда есть зазор, этот зазор — его преимущество. И получается, что он все время на шаг впереди, потому что враг его только видит, а ему видеть не обязательно. У врага работает мозг, у него — душа. А для души время не существует. И в этом все дело…

Обер-лейтенант строил мост. В этом было его спасение. Он должен был успеть убедить майора Ортнера, что, посылая его на смерть, майор убивает и себя, во всяком случае — свою душу.

— Я знаю это не понаслышке, — продолжал обер-лейтенант. — Я это пережил. Поверьте, майор: чувство совершенно особенное. Как сказал поэт: восторг у смерти на краю. Что-то в этом роде. Именно так. Сердце замирает, но душа просит: еще, еще. Как наркотик. Как русская рулетка. Но — при этом от себя никуда не денешься. Культура, знаете ли, это как горб; я наблюдал себя в эти минуты, и вот что я понял: тут дело не в азарте. Страсть возникает потом, как следствие. Она может вспыхнуть при единственном условии: когда есть горючий материал, есть дрова, есть чему гореть. Говоря попросту — если есть избыток энергии и насущная потребность радикально ее выжечь…

Речь обер-лейтенанта замедлилась. Легкость, с которой лились его первые фразы, исчезла. Теперь каждую фразу он из себя выжимал. Как капли. Выжмет — пауза; собрался с силами (но не с мыслями; мысли — это было очевидно — возникали сами) — выжал следующую.