Рядом — впереди, в одном шаге от него — что-то шлепнулось в жухлую траву. Слабо стукнуло, и даже пыль не поднялась. И почти сразу — еще; тоже спереди, но на полтора метра левее и на голое место, так что удалось разглядеть. Осколки. Второй был большим, с половину ладони. Ну, может не с половину, но большой, с одного бока оплавленный, напоминающий обломанную раковину.

Рядом кто-то вскрикнул и выругался.

Майор Ортнер взглянул на солдат. Свои карабины они уже несли как оружие. Близость опасности пригнула их. И каждый шаг требовал воли. Солдаты выдавливали ее по капле: капля — шаг, еще капля — еще шаг. Так их надолго не хватит. Унтеры — да и не только унтеры, все солдаты, сотни глаз, — поглядывали на него. Опять они чего-то от него ждали. Ах, да! — ведь он должен руководить атакой…

К этому майор Ортнер сейчас был не готов.

Ведь он уже отделился от земных забот, его душа, прихватив всю наличную энергию (душе после смерти тела предстояли немалые хлопоты, а возможно и неблизкое путешествие к Господу; впрочем, путешествие может быть и не понадобится, если вдруг окажется, что Господь рядом, и всегда, все время был рядом), — так вот, душа покинула его на этом склоне, и он так остро чувствовал пустоту в себе и вокруг, и что он остался один… И вот оказывается, что это не так, оказывается, что он еще не все здесь сделал, он еще не отдал какой-то долг…

Из равнодушного любопытства (а на самом деле — чтобы выиграть время и успеть возвратиться на этот склон, к этим людям) майор Ортнер взглянул на того солдата, которого рядом с ним ранило. Это был обер-ефрейтор, крепыш со злым от боли, усыпанным крупным потом лицом. Он уже сидел на земле, разрывая зубами индивидуальный пакет. Его МГ стоял на сошках рядом.

Так что же я должен сделать? Ах, да!..

(Опять он подумал «ах, да», потому что и слова его покинули, остались только звуки, эхо эмоций.)

Майор Ортнер повернулся вправо и здоровой рукой (как пригодились перчатки!) показал: «ложитесь»; затем повернулся влево и повторил жест. Батальон неспешно залег. Но сам майор Ортнер остался на ногах, только поставил ноги пошире и наискосок, чтобы быть устойчивей. Если бы хотел — он тоже лег бы; это естественно и, возможно, разумно. Однако он… Ну не хотел он ложиться! — только и всего. Позы в этом не было. Произвести впечатление?.. Вот только этого недоставало!

Осколки продолжали шлепаться. И рядом, и подальше. От одного осколка майор Ортнер даже чуть посторонился. Не отошел, а только перенес тяжесть тела на другую ногу — и этого оказалось достаточно: осколок упал свободно, не зацепив куртку.

Этот случай его поразил. То есть — сперва случилось, и лишь затем до его сознания дошел смысл произошедшего. Оказывается (хотя майор Ортнер не прилагал для этого и малейшего усилия), сейчас он видел, слышал, чувствовал все, что происходило рядом с ним. А может быть и дальше — кто знает! Его тело стало антенной (нет, все же не тело, а душа, ведь тело только исполнитель). Значит, его душа (она все же вернулась!) опять с ним, и по какой-то причине она раскрыла ему свою способность настолько сливаться с окружающим пространством, что сейчас он ощущал все происходящее вокруг — каждую мельчайшую подробность! — как себя. Если б ему сейчас нужно было — он бы услышал плотный звук крыла капустницы, подминающего воздух…

Он опять осмотрелся.

И от изумления даже дышать перестал.

Впрочем, в дыхании и не было нужды, потому что, оказывается, время майора Ортнера замедлилось, да так основательно, что течение времени стало почти незаметным. Словно оно перешло с обычного голоса на едва различимый шелест. Теперь одного вдоха, пожалуй, могло бы хватить, скажем, на сутки, а то и больше. Ведь это замедление относилось не только к окружающему миру, но и к тому, что происходило внутри майора Ортнера, к каждой клеточке его тела.