— Это — все?..

Тимофей обвел товарищей взглядом. Кивнул.

— Что со мной?

— Контузия. — Тимофей произнес это обычно, но заметил, как политрук следит за его артикуляцией, и стал говорить раздельней, усиливая речь жестами. — По кумполу шарахнуло крепко. Но кости целы.

Только теперь политрук ощутил повязку на голове. Потрогал. Кровь успела присохнуть. Боли по-прежнему не было. Удивительно.

— Где мы?

— Еще сотни три метров — и выйдем на шоссе. К сорок второму кордону.

Политрук припомнил карту. Сорок второй кордон… Ах, да: там напротив — сразу за шоссе — высотка (политрук запамятовал ее номер, да это было и не важно), за нею — параллельно шоссе — длинное поле, на котором председатель колхоза собирался пересевать ячмень; потом опять лес…

— Где немцы?

Тимофей пожал плечами.

— Помоги встать…

Тимофей поднял его легко, даже не напрягся. Голова кружилась, передвигаться без опоры политрук пока не мог, но ноги держали. Так-то лучше.

— Пошли…

Раненые остались там… Эта мысль не отпускала. К счастью — и продолжения не имела: инстинкт поставил перед нею стену. Мысль билась в эту стену — раненые остались там… раненые остались там… — и только действие могло избавить от этих тупых ударов. Нужно действовать — вот в чем избавление. Только действие может нас оправдать, думал политрук. Хотя… хотя душа все равно не удовлетворится компенсацией, даже самой избыточной (это он не думал — он это чувствовал; значит — знал). Ум — удовлетворится, а душа — нет. Если бы политрук хоть немного был подкован в философии, он бы отметил: вот аргумент, что душа имеет совсем иную сущность, чем тело. Она имеет иную цель, а значит — и мерило у нее иное. Но политрука этому не учили; дальше азов марксистско-ленинской догмы и пока еще только формирующегося здравого смысла его философия не простиралась. Еще столько удивительного — о себе и о мире — ему предстояло узнать! Дело за малым: нужно было выжить. Пока — на первый случай — как-то пережить этот день. А потом — прожить всю отмеренную ему жизнь…

Лес кончился вдруг. Только что была чаща — несколько шагов — и открылся простор. Желтый снизу — и блекло-голубой, выбеленный солнцем до нестерпимой яркости — поверху. Никого. Ни своих, ни чужих. Если нападение немцев — только провокация, они не станут углубляться в нашу территорию и здесь не появятся. Если же это война…

Но где же наши? Уж им-то давно пора появиться. Может, мы с ними разминулись, — и они сейчас выбивают немцев с заставы? Но тогда бы ребята слышали звуки боя… Политрук поглядел на пограничников. Нет, не похоже, чтоб они к чему-нибудь прислушивались. Значит… значит, мы должны делать то, ради чего мы здесь.

Политрук кивнул в сторону пригорка, пограничники перешли булыжное шоссе и стали неспешно подниматься по глинистому склону. Теперь все они были на виду, и политрук без труда смог пересчитать их. Шестнадцать. Он — семнадцатый. Дальше думать не хотелось.

Пригорок был мало пригоден для обороны, и все же какое-то преимущество обещал. Но если придется отступать… На выгоревшем плешивом поле, где ячмень не поднялся и на тридцать сантиметров, не было ни одного шанса спастись. Все просто, как в тире.

— Окапываемся здесь, — сказал политрук.