Он улегся на бок, повернулся на другой. Сказал Залогину:

— Слышь, парень? Если что — буди. Подсоблю.

Залогин смотрел на звезду в просвете между досками, пытался думать — и не мог. Голова была пустой; сколько ни шарь — ни одной мысли. Жизнь была простой, и смерть была простой, и наверное никто бы не смог ему сказать, где заканчивается одна и начинается другая.

Если не знаешь, как быть, нужно либо ложиться спать, либо действовать, рассудил Залогин и поднялся. Ростом он не вышел; дотянуться до досок мог, но чтобы аккуратно выдавить их и выбраться наружу — под ноги нужна была подпора. Либо чтобы кто-нибудь подсадил.

— Далеко собрался? — спросил Тимофей.

— За водой, товарищ комод.

— Отставить.

— Вы можете не дожить до утра, товарищ комод.

— Дотерплю.

— Может быть, вы могли б дотерпеть и дольше, но жизни не хватит: кровь у вас сгустилась.

Тимофей задумался, но ничего вытащить из памяти не смог: Залогин использовал незнакомые ему понятия.

— Это как же?

— Когда я перевязывал вас в первый раз, еще на пригорке, я уже тогда заметил, что кровь у вас повредилась. Она была вязкой и почти не текла.

— У меня всегда была отличная сворачиваемость.

— Поэтому вы и живы, товарищ комод. Будь у вас сворачиваемость похуже — кровь бы вытекла вся за несколько минут. Но этого не случилось — рана успела схватиться. А густеть кровь стала уже потом.

— Отчего?

— Откуда мне знать? — я не доктор.

— Не доктор, а про сгущение рассуждаешь.

— Так ведь я не слепой. Я что — не видел, как кровь из ран течет?

Тимофей опять помолчал. Ему и самому не нравилось его состояние. Не физическое; ранение тяжелое, понятно, что телу худо; нет — ему не нравилось то, что происходило с его душой. Она стала как бы скованной. Из-за этой несвободы он утратил непосредственность, способность напрямую отвечать на внешние воздействия. Перед любой фразой — и уж тем более поступком — он должен был сначала вспомнить, как бы поступил на его месте тот, прежний Тимофей Егоров, — и только затем произносил эти слова, слова того Тимофея Егорова. Если сказать проще, он был плохой копией (плохим двойником) Тимофея Егорова — и это ему не нравилось.

— Это как же — ты уже успел поменять мне повязку?

— Так точно.

Я все время хотел что-то у него спросить, вспомнил Тимофей, вспомнил поверхностно и как бы обреченно, зная наперед, что вспомнить все равно не удастся, но вопрос открылся ему неожиданно легко.

— Все хотел спросить: у меня сквозная рана?

— Нет, товарищ комод. Пулю придется искать, когда доберемся до госпиталя.

— Искать не придется, — сказал Тимофей. — Я знаю, где она.

— Каким образом?

— Я ее чувствую. Вот здесь — в спине, между ребрами. Как ни повернешься — давит. — Тимофей вздохнул. — Совсем перестал соображать. Такая простая мысль, все рядом…

— А как же решим насчет воды?

— Никак. Дотерплю до утра.

— Не дотерпите, товарищ комод. Это ведь природа. Динамику процесса силой воли не повернешь.

— Ты меня не знаешь, Залогин. К твоему сведению, сейчас я чувствую себя куда лучше, чем когда очнулся.

Залогин замер.