Темнело быстро. Немцы не успевали охватить холм, и потому наступали с одного направления — со стороны реки, в полукилометровом промежутке между шоссе и старицей. В атакующей цепи было несколько пулеметов, и каждый замолкал лишь на несколько секунд, когда пулеметчики — под прикрытием остальных — перебегали выше по склону. А из долины, с бронетранспортеров, лупили крупнокалиберные. Бронетранспортеры стояли открыто, дугой, недосягаемые для автоматов, из которых отбивались красноармейцы. Должно быть, на фоне темного склона дульное пламя автоматов было прекрасным ориентиром. Бей — не хочу. К тому же, посчитать по вспышкам дульного пламени до пяти (нет — до четырех: у Тимофея был с собой «шмайссер», но стрелял он все же из винтовки, ею и сбил спесь с пулеметчиков в бронетранспортерах; конечно, в сумерках разглядеть пулеметчиков не мог, но если представляешь, как человек стоит в кузове бронетранспортера за пулеметом… в общем — получилось), — так вот, немцы видели, что против них всего лишь четверо, а их-то было уж никак не меньше сотни, причем все — автоматчики (о пулеметах вы уже знаете), и патронов они не жалели, на каждую вспышку отвечали десятки стволов. Никто из них конечно же не сомневался, что еще минута-другая… Если честно — был момент, когда и Тимофей подумал: все; вот теперь — конец. Это когда умолк МГ, которым работал Залогин. МГ, на котором все держалось. Конечно, и у МГ были паузы, когда Залогин перекатывался в соседнюю воронку, но это были именно паузы, именно так и воспринимали их и наши, и немцы; в бою это нутром чуешь: пауза — или умолк навсегда. И тут все поняли — как оно есть. Правда, немцы не сразу поднялись: уж больно хорош был пулеметчик. Они не сразу поверили в свою удачу, потом все же решились…

Дело не в пулемете… Конечно — и в пулемете: против МГ не разбежишься. И когда он умолк — именно из-за этого Тимофей подумал: вот теперь — конец. Он ждал, ждал, — а пулемет не стрелял; но когда немцы поднялись — оттуда, с того места, где в последний раз работал МГ, зафыркал «шмайссер». Господи!.. — воскликнул про себя Тимофей, только одно это слово (не имя, а слово: других слов у него сейчас не было), но оно точно выразило чувство, которым залило сердце. Все-таки жив Герка!.. Ну — кончились патроны; ладно; главное — живой!..

Он знал, что теперь им осталось жить какую-то минуту, может — и того меньше, но счастье было сильней любого знания. Он отложил винтовку (автоматчики сблизились с красноармейцами настолько, что крупнокалиберные уже не стреляли — в сумерках можно было перебить своих), взял «шмайссер» — и очень удачно вступил в ближний бой: уложил сразу трех автоматчиков, которых не видел Залогин: они подбирались к нему с фланга по рытвине.

Вот тогда и случилось то.

То, чего не понял Тимофей: автоматчики залегли. А потом стали отползать. Не все сразу, но в общем-то все. И уже не стреляли…

Как говаривал Ван Ваныч: о непостижимом нет смысла думать; его следует принимать; с благодарностью…

Почему-то вспомнилась басня о двух лягушках, попавших в кувшины с молоком, но Тимофей сразу знал, что здесь другой случай.

Чапа терпеливо смотрел на Тимофея. Он ведь что-то сказал… что-то, поразившее Тимофея…

— Что ты сказал?..

— Кажу — може, пора и нам, товарышу командыр.