Ромка подошел к краю площадки.

Почти у подножия вышки, на тропинке, желтевшей тонкой строчкой среди июньских трав, стоял мотоцикл с пулеметом в коляске. Трое немецких солдат давились от смеха, не желая выдавать своего присутствия. Но теперь им не было смысла таиться — и дружный хохот ударил Ромку прямо в сердце.

Он отскочил на середину площадки, нагнулся к патронташу, сунул в него пальцы… Пусто. Выдернул из магазина обойму — пустая. Отдернул затвор — вот он, единственный его патрон…

Немцы поняли, что происходит, но это не испортило им настроения. Ствол пулемета поднялся вверх, а тот, что сидел за спиной водителя, в каске, но без френча, в лиловой майке, неторопливо слез с седла, отошел в сторону и повел стволом автомата.

— Давай спускайся! — Немец показал и рукой: мол — вниз. — Давай, давай!..

Летчик не мог их вызвать, подумал Ромка. Это был наш поединок, только наше дело — его и мое. Сами, значит, приехали. На шум. Из летного городка. Больше неоткуда.

— Салют! — крикнул Ромка и помахал немцам рукой. Он не представлял, как будет выпутываться, и тянул время.

— Ты что — не понимаешь по-немецки? Так у меня есть переводчик.

Автомат дернулся — и четыре пули продырявили настил вокруг Ромки. Ох и бьет, собака! — восхищенно подумал он, и осторожно ступил на лестницу.

Немец улыбался: ему нравилось, как он исполняет свою роль в этом спектакле.

— Эй, парень! Брось винтовку. — И он сделал жест, показывая, будто выбрасывает автомат.

— Моя не понимайт, — простодушно развел руками Ромка, и продолжил спуск. Ишь, чего надумал: винтовку бросить…

— Стой!

Две пули, слева и справа, тугими воздушными комочками махнули возле лица. С такой ювелирной стрельбой ему бы в цирке выступать. Не даст выстрелить…

Ромка уже сошел на первую площадку.

Спокойно… спокойно… Я и с этими управлюсь — только бы добраться до них.

О плене он не думал.

Немец перестал улыбаться.

— Стой, тебе говорят. Бросай винтовку! Последний раз предупреждаю…

Он увидал, что Ромка ступил на вторую лестницу, закусил губу — и две перекладины разлетелись щепками.

Вот она — черта. Следующие пули — в меня…

До земли метров десять, спрыгнуть не поломавшись — шансов мало. Да если б и не поломался — подняться на ноги не дадут… Правда, можно выстрелить не целясь… Но Ромка понимал, что не успеет, да и не умел он, как это делают в кино. Несколько раз на стрельбище попробовал (Тимофей позволил; но при условии, что они будут одни, без свидетелей, чтобы не пришлось писать пояснительную за дурной перевод патронов), — куда там!..

Немец только пугает… он не выстрелит в меня… в спину — не выстрелит; я же вижу — настоящий солдат…

Ромка повернулся к немцам спиной, цепко ухватился за лестницу — и дотянулся ногой до уцелевшей перекладины. Встал на нее. И услышал выстрел… Он услышал выстрел — но ничего не почувствовал. Ни удара, ни боли. Промахнуться немец не мог. Неужели это смерть? Я стою на перекладине, держусь за лестницу, вижу на ее сером дереве каждую полоску, каждый задир; чувствую тяжесть винтовки — вот она… Мое тело еще живет — глаза видят, руки чувствуют, — а меня уже нет?..

Ромка переступил на перекладине — повернулся к немцам лицом.

Автоматчик сидел на земле, держался за живот и раскачивался вперед-назад. Автомат валялся рядом. Только теперь до Ромки дошло, что звук выстрела был другой. Стреляли из винтовки. Пулеметчик и водитель, забыв о Ромке, привстали, и растерянно смотрели по сторонам.