Так сложилось, что мужчины в этой семье по обеим линиям — и материнской, и отцовской — выбирали воинское поприще. Многие из них сделали отличную карьеру, иным досталась и слава. Так великий воитель (и не менее выдающийся военный мыслитель) Мольтке был двоюродным прадедом майора Ортнера. Маленький Иоахим помнил всех своих доблестных предков поименно, что и не удивительно: копия генеалогического древа (оригинал отец хранил в банковском сейфе) была у него всегда перед глазами, — в темной раме из силезского дуба, исполненная изрядным каллиграфом. Идея проста, как выстрел: мальчик должен знать своих предков; их путь ему прокладывать дальше. Даже сейчас майор мог бы назвать не менее четырех предшествующих поколений.

Едва эта мысль возникла, как майор тут же усомнился: а не хвалюсь ли? Рисковал он не многим; подумаешь, ну, не вспомню; но оказалось, что и вспоминать-то не надо. Имена возникли в памяти сами собой, но не в звуке, а в графике, — в четкой готической графике его детства. Прав был отец. Мудрый был человек.

Вот как раз его отцу — редкий случай в их семействе — со службой не повезло. В феврале 16-го года, в Вогезах, переправляясь со своей ротой ночью на плотах через озеро, лейтенант Ортнер был обнаружен и обстрелян французской батареей. Уцелел лишь один плот, ну и те, кто смогли на нем уместиться. В их числе и лейтенант Ортнер. Но десятиминутное пребывание в ледяной воде (да и потом, пока обратно добирались, он ведь не в пуховике отогревался — стыл в своей насквозь промокшей форме, отвердевающей льдом на ночном ветру) сломало замечательный план его жизни. От переохлаждения у него испортилась кровь. Очевидно, безнадежно пострадала печень, потому что все усилия врачей были бесплодны. Лейтенант потерял больше двадцати килограммов веса; мышцы, которые каждый день — в любой фронтовой обстановке! — он формировал и укреплял по системе Мюллера, фактически исчезли; но самое ужасное — все его тело страдало от чирьев. И когда на этом фоне на левой голени возник прогрессирующий абсцесс, — врачи его просто не распознали. Когда спохватились — лечить было поздно. И лейтенанту отхватили ногу до колена.

Надо отдать ему должное — он не сдался. Освоил протез. Вернуться в строй он не рассчитывал, но ведь армия — это не только строй. Самое большое чудо (чудо — это к слову; если же называть своим именем: связи) — даже в годы депрессии он удержался в армии. Дослужился до полковника. Последние два года жизни он преподавал и набрасывал заметки для будущей книги, которую намеревался назвать «Мысль побеждает». Видать, был отравлен не только холодом, но и литературными лаврами великого предка.

После смерти отца Иоахим Ортнер просмотрел его заметки. Ничего особенного. Ремейк Мольтке и «Сунь-цзы». Но не компиляция. Отец входил в мир старых идей, как в неведомое пространство. Он удивлялся, восхищался, искал (не осознавая) поэтическое выражение закоснелых формул. Как при этом он был свободен!.. Если вблизи своей смерти человек становится самим собой, — размышлял Иоахим Ортнер, — значит, на самом деле его отец всю жизнь был поэтом, и мужество, с которым он шел по жизни, было мужеством самосохранения, мужеством сохранения своей души, которую он не открыл никому, даже мне…

Если бы Иоахим Ортнер умел плакать — он бы заплакал. Но плакать он не умел.

Сколько он помнил своего отца — это был небольшой, даже щуплый человек. Но держался он с таким спокойным достоинством, что уже через минуту его щуплость переставали замечать. Тогда же, после смерти отца, перебирая бумаги в его столе, Иоахим Ортнер обнаружил фотографию статного атлета в спортивном трико довоенной моды. Знакомые черты лица. Знакомые усы а ля император. Сперва Иоахим решил, что это один из его многочисленных дядьев, потом вдруг понял… Все мысли стерлись, остались только чувства.