Что-то не так…

Они переглянулись. Слова были не нужны — сейчас они думали одинаково.

Тимофей медленно передвинул свой автомат из-за спины на грудь, беззвучно поставил его на боевой взвод.

Залогин и Ромка были уже на ногах.

— Рома, глянь, что там происходит…

Ромка кивнул Тимофею — и исчез между стволами смерек.

Его не было долго. Может — показалось, что долго; наконец он появился. Он появился между танками, и Тимофей сразу заметил, что в Ромке что-то изменилось. Он шел как-то вяло, растерянно; как человек, из которого вынули пружину.

Он подошел, облизнул губы. Его не торопили: ведь видно, что человеку трудно говорить.

— Никого, — наконец выдавил из себя Ромка. — Я даже не стал идти далеко… Незачем.

— Все погибли?

— Нет. — С каждым словом Ромке говорилось все легче. — Просто никого нет. Ни одного человека.

Он помог Тимофею подняться. Странно, что раны не болели. Вдруг перестали отзываться толчками боли на каждый шаг, словно они отупели, или исчезли вовсе, — корова слизнула… И мысли… куда делись мысли? Голова была пустой-пустой… Глаза жили; они отмечали каждую мелочь на перемолотой траками земле, каждое пятно на коре смерек и осин (бессмысленная работа; вот когда мозги не думают — тогда и понимаешь, сколько работы проделывают ежесекундно твои глаза). И уши жили. Но не слышали ничего. Даже птиц не было слышно.

Танки стояли двумя рядами, напротив друг друга. Возле каждого были следы — как они разворачивались на месте и пятились с дороги, освобождая проезд. А потом что-то из танков ушло. Будь это обычная остановка, даже на долго, даже на очень долго, — с танками ничего бы не произошло. Ну поржавели бы немножко, эка невидаль! — бывает… А тут и суток не прошло — ведь только вчера это случилось, — но оказалось, что много и не надо. Очевидно, в танках сразу начался этот процесс, эта трансформация (сразу, как до них дошла сущность происшедшего): из них уходила, вытекала, испарялась готовность к отпору, к удару, к терпению — готовность к проявлению силы, — и сейчас это были уже не боевые машины, а часть окружающего леса, такие же, как валуны и умершие, пожираемые трупоедами-лишайниками, истлевающие огромные деревья. Танки пока не умерли совсем, но они уже смирились, они уже приняли новую свою судьбу, уже искали свою неотделимость от окружающего леса.

С краю стояли знакомые со школы БТ-5. Вот такой сходу перелетал через провал моста в фильме «Трактористы». Или это был «Парень из нашего города»? Наверное — так… Эти танки часто появлялись в спецвыпусках кинохроники и на фотографиях в «Правде» и «Красной звезде»: Халхин-Гол, озеро Хасан. А вон тот танк, что сразу за ними, — массивный, трехбашенный, с короткой пушкой, — это ведь Т-28!..

Возле крайнего танка Тимофей остановился, прикоснулся к броне, провел по ней рукой. Потом приложил ладонь к броне; не прижал — именно приложил. Тимофей не думал о том, что именно надеется почувствовать, но такое желание возникло, — вот и потрогал. И не почувствовал ничего. Ни холода, ни жесткости. От танка вообще ничего не передалось…

В нем уже не было души.

Это было как измена.

Или шаг в пустоту.

Тимофей хотел видеть их все — и пошел вперед.